Как на масляной неделе няньки Федю проглядели

Холодное, но яркое зимнее солнце шагнуло через низкое зарешеченное окно подклети, расчерчивая чисто выметенные дощатые полы на ровные ромбы. Помещение, куда заглянули любопытные лучи, звалось поварней и была то вотчина Акулины Степановны, женщины строгой, но вполне справедливой и беззлобной. Быть у нее в услужении считалось за радость в воеводском доме. Настал послеобеденный час, боярыня отправилась в свою светлицу отдохнуть от трудов праведных, сыночек ее, очаровательный круглолицый пятилетний боярин Феденька Басманов был отправлен в свою опочиваленку со старой нянюшкой Никитишной, дабы соснуть и воспрять духом, ибо за обедом Феденька сильно умаялся, пока мамки да няньки пытались накормить кровинушку постными щами да гречневой кашей с грибами. Феденька кричал, бросал тарелки и ложки, заливался слезами и стучал по столу кулачками, получая в ответ лишь умиление и ласковые уговоры. Верховодила всем этим парадом детского безобразия его молодая и пригожая матушка, Катерина Михайловна, жена боярина Алексея Даниловича. В тереме было тихо, со столов уже убрали и ушли мыть посудины, Акулина Степановна, будучи тоже матерью, отошла уделить хоть сколько-нибудь времени своему маленькому белокурому и сероглазому сыночку Демушке, ибо была она у него единственной родительницей. Демушка был ровесником маленького боярина, едва ли парой месяцев постарше, но прилежно кушал щи и кашу и слушался маменьку во всем. Не знала с ним горя Акулина Степановна, но все равно была строга в любви своей, боясь избаловать и видя такой пример пред очами. Итак, терем опустился в тихую и мирную послеобеденную негу. На поварне в лучах уже припекающего солнца сидела одна лишь молодая девка, лет четырнадцати от роду. Кожа ее была бела, щеки румяны, голубые глаза глядели добро и весело из-под пушистых темных ресниц, темно-русые брови были широки и норовили встретиться над чуть вздернутым носиком. Волосы девки были заплетены в длинную, до коленей, толстую золотистую косу без лент и украсов, блестящую на солнечном свете и лежавшую толстой змеёю на лавке подле нее. Хорошенькую головку украшал венец, вырезанный ей тятей из бересты и обтянутый темно-синим толстым льном домашней работы с пришитыми к нему речными жемчужинками. От висков до самых почти плеч спадали по три нити такого же мелкого речного жемчуга. На шее ее была нитка красных бус. Девка была одета в длинную рубаху до пят, расшитую искусным узором по воротничку, подолу и поддернутым до локтя рукавам. Те узоры вышивала она сама и очень гордилась своими умениями. Поверх рубахи, позволяя увидеть ее нижний край, была одета пестрая понева, сшитая из тонких горизонтальных полос алой, зеленой и синей ткани, также расшитой деревенскими орнаментами. Поверх рубахи была надета короткая багряная епанечка, шитая по плечам и груди разноцветными бусинами, вырезанными из дерева. На ножках ее были лапти, что позволяло судить, что у Акулины Степановны она была в милости и поварни не покидала, трудилась токмо в доме, не нося тяжелых коромысел и не ходя к скотине. Девка сидела перед широким дощатым столом и лепила пирожки с вишнями, схороненными с лета еще в хозяйском леднике, ибо таков был указ Катерины Михайловны, в конец отчаявшейся за обедом накормить маленького боярина. - Пирожочки будешь кушать после сна, золотце мое, мальчик мой ненаглядный? – ласково ворковала она. - С вишнями токмо буду! – капризничал Федька. - С вишнями, зазнобушка моя, как повелишь, дитятко! – отвечала матушка, целуя Феденьке рученьки. Шел пятый день масленичной недели и Феденьке уже надоели блины да оладьи, за обедом ему также предложенные. Щей, разумеется, боярин вовсе не любил, тем паче постных. Молодка споро лепила пригожие пирожочки с узорными украсами и пела песню, голос ее чистый и звонкий взлетал до низких потолков: Как на масляной неделе трое саней пролетели, Ой-ли, ой-ли, ой да люли трое саней пролетели. Как во этих во санях по семи людей сидят, Ой-ли, ой-ли, ой да люли по семи людей сидят По семи людей сидят, в одну сторону глядят Ой-ли, ой-ли, ой да люли в одну сторону глядят, В одну сторону глядят, одну речу говорят Ой-ли, ой-ли, ой да люли одну речу говорят… Вдруг пение ее прервал резкий звук, донесшийся от печи из-за ее спины. Девка испуганно подскочила, обернулась и замерла в изумлении… *** В конец умаявшийся своими собственными капризами Феденька был отведен в свою светлую опочивальню, заботливо раздет до длинной рубашки, умыт и уложен матушкой в кровать, полную перин, подушек и одеял, в которых легко можно было потеряться, такое их было множество. - Утомился, ясонька моя, сосни немножечко, а там и пирожочки поспеют, ангел мой, - матушка гладила Феденьку по головушке и целовала в щечки между словами. – Любимый мой, маленький… Катерина Михайловна смотрела на единственного сына с такой любовью, как смотрит только мать, что прошла нелегкий путь, прежде чем Господь даровал ей долгожданное чадо. Более детей у нее не было и оттого всю свою любовь женскую да материнскую она изливала на Феденьку, не замечая, что любовь эта уродует душу юную. Она посидела минут двадцать у постели, напевая Феде песенки, пока его глазки не начали закрываться. После встала и вышла на цыпочках, подобрав подолы длинные, чтобы не шуршать и не тревожить дитятко. В опочивальне осталась старая нянюшка Федора Алексеевича, Никитишна, вырастившая еще его матушку Катерина Михайловну. Зимнее, но уже теплое солнце и щебетание птиц сморило старую женщину, глаза ее потихоньку закрылись, голова упала на грудь и она тихонько засопела, изредка всхрапывая. Федька будто только того и ждал. Он приоткрыл глаза, проверяя, спит ли нянька, очень тихо выбрался из шуршащего вороха одеял и спустил босые ножки на пол. Ждать Федька не любил и не умел, а потому решил есть пирожки немедля, не дожидаясь, пока все встанут к чаю. Отчего вообще ему нужно спать в этот час он не разумел, но знал, что ежели попадется он матушке или кому из девок ее сенных, то будет снова ласково водворен в постель свою, оттого ступал он тихо-тихо своими босыми ножками и почти не дышал даже. Он вышел из опочивальни и с замирающим сердцем прокрался по скрипучей лестнице вниз, на первый этаж, а оттуда еще тише побрел на поварню. В доме было натоплено, но полы были студеными и ноги у Федьки замерзли, но он этого не замечал, так было ему весело, что он обманул старую няньку да матушку свою любимую. Федька оттого еще так капризничал в эти дни, что сильно он соскучился за тятенькой, которого часто и подолгу не бывало дома, потому что служил он государю и был его верным воеводою, о чем матушка говорила всегда с гордостью, но и с какой-то скорбью неприметной, крестясь, пока Федька, как ей казалось, не видел и шепча беззвучно: «Сохрани его Господь». На тяте можно было кататься верхом, как на лошадке и размахивать деревянным мечом. На холопах, конечно, тоже можно было кататься и даже бить их пятками в красных сапожках, но лучше бы на батюшке. Когда Алексей Данилыч бывал в Елизарове, матушка становилась веселее и не так душила юного боярина своими заботами, дни текли быстрее, девки смеялись громче… Да, скучал за батюшкой своим Феденька. Добравшись до поварни, Федька тихонько заглянул внутрь – нет ли Акулины Степановны, верной матушкиной девки, что непременно бы мягко, но уверенно прервала его шалость, ибо подчинялась она токмо Катерине Михайловне. Поварня была пуста, лишь сидела за столом молодая да пригожая русая девка да пела про саночки так самозабвенно, что едва ли могла заметить Федьку. Мальчик тихо двинулся к печи, ожидая найти там вишневых пирожков. Он был уже почти у цели, когда, заслушавшись девкиной песни, оступился и упал, опрокинув пустую кадушку, которая с грохотом покатилась по дощатому полу. *** Девка вскочила и обернулась в испуге. Что за чертовщина, кто может шуметь в такой час? Да и вовсе греметь негоже, не приведи Господь потревожить сон маленького боярина, Катерина Михайловна всенепременно прикажет сечь розгами на конюшне. Перед ней на полу сидел не кто иной, как маленький боярский сын, лицо его было испуганным, щеки и носик покраснели, глаза наполнились слезами и пухлый ротик уже начал кривиться – боярин был готов разрыдаться. Одет он был в одну длинную светло-голубую рубашечку с рядом серебряных пуговичек на манжетах и косом воротничке, рубашка по подолу, рукавам и вороту была расшита разноцветными птичками, танцующими у мисок, полных золотыми нитками вышитого зерна. Кудри его темные упали на лобик, закрывая соболиные брови. Он сидел на попе, явно ударившись, и смотрел на девку ни то зло, ни то умоляюще. - Федор Лексеич, батюшка, ты как здесь? – широко улыбаясь и присаживаясь на корточки ласково проговорила девка. – Ударился, миленький? Ступай скорей ко мне, пожалею тебя! – и она протянула к Феде руку, сперва обтерев ее заткнутым за пояс полотенцем. Федька вставать не спешил, но и плакать не начинал, так и замер, будто решаясь. - Изголодался ты, родненький, али заплутал? Отчего на поварне? – юная красавица села подле Феденьки и тронула теплыми мягкими руками его ножку. – Ох, Федор Лексеич, ножки-то студеные, ой захвораешь, будет матушка твоя печалиться! Давай лапоточки хоть тебе свои дам? – ворковала девка, растирая боярские ножки и укутывая шерстяной своей поневой. - Пирожки где? – спесиво спросил Феденька, сводя бровки. – С вишнями. - Изголодался стало быть, - снова разулыбалась девка, причем улыбались не только ее полные губы, но и веселые глаза. – Порожочков-то нет покамест, вот леплю их только, сейчас в печь поставлю, спекутся скоро! Хочешь блиночками угощу тебя, батюшка? Блины сегодня гречневые дюже как хороши вышли, в печи печеные, еще не состыли небось! - Не хочу я блинов, надоели! – вскричал Федька, - пирогов хочуууууу! - Ох ты ж дитятко, миленький, да ты ж сперва попробуй, от чего отказываешься! Ты блинки-то гречневые разве едал? То Акулина Степановна сыночку своему пекла, старалася! Отведай, а? – хитрила девка, зная, как с дитятями обращаться, ибо было у нее семеро младших братьев да сестриц. - Как? Не мне? – от изумления Феденька даже передумал плакать. – Подай сюда немедля! - Подаю ужо, Федор Лексеич, садись на лавочку, - девка подняла увесистого пухлого мальчонку и усадила на широкую скамью, подальше от муки. – Сейчас я тебе, батюшка, и сметанки дам, и вареньица! Вишневого желаешь аль малинишного аль земляничного? - Всякое давай, - Федька перестал хмуриться и с интересом наблюдал за девкой. Раньше он ее не видал, хотя ходили за ним многие сенные. - Как прикажешь, батюшка, все подам тебе, родненький! – девка поставила перед Федей тарелку с толстыми коричневатыми блинами, плошки со сметаною, тремя варениями и медом. Налила теплого молока, что стояло на печи в глиняную чашку и поставила перед Федей. - Прости, боярин, нет у нас тут стаканов других, но ты уж не побрезгуй, выпей молочка, а чашечка эта волшебная, потрогай какая, как нос у твоей лошадки, - улыбалась девка. Все это было необычно и оттого волнительно, никогда Федька ранее не бывал на поварне, не ел из холопской посуды холопские блины, не пил из волшебных чашечек глиняных. И девка эта была отчего-то ему люба, глаза у нее были что у его матушки, только девка была веселая и без конца улыбалась ему. Федька попробовал блин и тот оказался вкусным. - Как звать тебя? – спросил с интересом Феденька, набивая рот блином. - Меня-то? Кто Дашенькой зовет, кто Дашкою, уж как тебе понравится, батюшка, - звонко ответила девка. – Да я смотрю ты застыл, родненький, не побрезгуй моей епанечкой! И с этими словами Даша сняла с себя коротенькую красную шерстяную епанчу и одела на боярина. - Ох, Федор Лексеич, ну до чего пригоженький ты в ней, чудо! – хлопнула в ладоши Даша и рассмеялась. – Садись ко мне на коленочки, а то высок стол наш для тебя, батюшка, а я уж и ножки твои погрею. Девка забрала мальчика на колени, сажая боком к столу и укутывая его холодные ступни половинкой распашной поневы. - Давай сказочку расскажу, батюшка, пока ты кушаешь? – предложила Даша, густо намазывая блин малинишным вареньем и скручивая в трубочку. - Не хочу сказочку, песню спой про саночки, что пела давеча, - ответил Феденька и даже заерзал от нетерпения. - Спою, батюшка, спою! Кушай токмо, - улыбалась Дашенька, вкладывая Феде в рот блин и запевая. – Как на масляной неделе трое саней пролетели, ой-ли, ой-ли, ой да люли трое саней пролетели… Когда блины были съедены, ноги согреты, а Федька совсем освоился в компании задорной Даши, они поставили в печь пирожки, Даша насыпала Феде муки на стол и научила рисовать пальцем петушков и листики да цветики, рассказывая ему сказочки про них же, которые она сочиняла прямо на ходу. Федьке было весело, он хохотал и посматривал на Дашу, чтобы проверить смешно ли ей. Даше тоже от всего было смешно. Натешившись с мукой, Федор затребовал мерить венец, Даша покорно отдала и все приговаривала, какой он де пригожий мальчик, ну чисто красна девица. За этим занятием и застала их всполошенная Катерина Михайловна. *** Встав со сна и не обнаружив в детской своего дорогого сыночка, а только спящую няньку, Катерина Михайловна вскрикнула и с силой в ней едва ли угадываемой встряхнула старую Никитишну. - Дура окаянная! – заорала она. – Феденька где? Где свет мой, мальчик мой? Та со сна не сразу сообразила, что произошло, но уж как уразумела, ужас отразился на ее лице, она упала боярыне в ноги и запричитала, что она де только глаза прикрыла, что здесь боярин, тешится над нею токмо и да простит ей ее грехи Катерина Михайловна. На крики вбежали четверо сенных девок и замерли, никогда они не видели хозяйки своей такой бледною. - Матушка, что стряслось? – спросила одна, любимица Катерины Михайловны, поддерживая ее под локоть, ибо боярыня была готова лишиться чувств. - Феденька пропал, - едва пролепетала она, - сыночек мой дорогой единственный… Феденька… Найдите, немедля, всем скажи, пусть все дела свои бросают, Феденьку сыскивают! Начался переполох: все комнаты были осмотрены, все сундуки разомкнуты, все перины перевернуты, но нигде не было маленького боярина. Спустились в подклети, стали искать на конюшне, на скотном дворе, везде искали да не могли сыскать. В полном отчаянии Катерина Михайловна самолично зашла на поварню и увидела, как ее перемазанный сметаной и вареньем сыночек сидит в багряной епанечке да синем простом венце на лавке и хохочет с какою-то девкою. Сердце материнское стиснуло волной облегчения, быстро сменившегося гневом: «Как смеет холопка с сыночком ее как с братцем своим тешиться да наряжать в наряды свои нечистые». В глазах ее сверкнул гнев, испуганная Даша упала подле лавки на колени и не успела вымолвить ни слова, как Катерина Михайловна в два шага оказалась подле и замахнулась. Еще миг и звонкая пощечина опустилась бы на румяную девичью щеку, но Федька тоненько завизжал, спрыгивая с лавки, обнимая Дашу за голову и закрывая от матушки. - Не бей, моя! – завопил Феденька, уже заливаясь слезами. Бывало, он также заходился, когда видел новую игрушку и хотел именно ее. – Моя Даша, не бей, маменька! Сердце материнское захолонуло от нежности – до чего ласковый, добрый мальчик растет у нее, за девку сенную заступается. Катерина Михайловна вмиг остыла, оглядела поварню, нашла следы и трапезы недавешней, и рисунки по муке, вспомнила вмиг, как мальчик ее золотой смеялся звонко, когда она его обнаружила. - Феденька, свет мой, золотце, сыночек мой! – Катерина Михайловна забрала Федю на руки, прижимая и целуя все его личико. – Нашелся, ангел мой, не плачь токмо! - Даша хорошая, - всхлипывал Феденька, - хочу, чтоб моя была! Она сказки сказывает, песни спевает, с нею весело! Хочууууууу! – еще пуще взвыл Феденька. Дальше Федька зашелся в натуральной истерике, он орал и голосил, и вырывался из материнских рук и разобрать можно было только «хочу» и «моя». Делать было нечего, пришлось Катерине Михайловне сдаться. - Хорошо, хорошо же, ангел мой, как пожелаешь. При тебе Дарья служить станет с этого дня, только ты уж пообещай мне больше не пугать так матушку свою, не сбегать из опочивальни. На том договорились, Даша стала при Федоре с того дня, сказки сказывала, песни пела, убаюкать его умела и накормить, унять слезы горькие его иной раз только ей удавалось. А Федька с того дня охоч стал до матушкиных сундуков с украшениями, все наряжался перед зеркалом, кокошники ее примеряя, и хохотал. Чем любовь эта его к диковинкам бабьим кончилась, всем уж известно.