бог моей любви

жизнь несправедлива. и она всегда была и останется такой, особенно для тех, кто живет с надеждой в сердце. любое, даже самое светлое чувство, растущее внутри, рано или поздно разобьётся в пух и прах о каменные, глухие к мольбам стены, возведенные тем, что называют реальностью. одни говорят, что такова судьба, другие проклинают себя или других, кто-то опускает руки, другие зализывают раны и снова делают шаг вперед, а истина - даже не посередине, её просто не существует. и всё равно люди продолжают жить в надежде. что всё будет хорошо, что завтра настанет новый день, что в этом новом дне будет что-то такое, от чего жить захочется ещё больше. и ты благодарно улыбнешься своему теплящемуся чувству в груди, поблагодаришь за то, что оно прошло с тобой такой паршиво трудный путь, и побежишь вперед, к белому ослепительному свету. который на самом деле – свет в конце тоннеля, только и всего. а Кавех - именно такой человек. нищий, голодный, безобразно надеющийся, что новый день принесёт что-то получше, чем вчерашний чёрствый кусок хлеба, который он подобрал на улице по пути в свою хибару на окраине города. здесь даже кошки не водятся – только завывающий по ночам ветер среди ветхих кривых досок, из которых состоят покосившиеся стены, покрытая пылью давящая тишина и Кавех – настолько же бедный, насколько прекрасный лицом и сердцем. ему не нужны богатства или власть, вся эта золотая пыль аристократической мёртвой жизни за ширмой искусственного смеха. конечно, было бы любопытно однажды попробовать вкусного дорогого вина, а не воды из колодца за углом, или поесть чего-нибудь сладкого вроде пирожных с воздушным кремом, которыми он украдкой восхищается, когда бродит по городу и встречает уличных торговцев. но смысл жизни совершенно в другом. в чём-то настолько неосязаемом кончиками пальцев, от чего так сильно бьётся где-то под рёбрами душа, отправляясь в полет ещё выше, чем купол синего, как вечность, неба. смысл для Кавеха – в искусстве, ведь из всего бренно материального именно оно ближе прочего к его основам красоты и жизни. волею судьбы или будучи дураком, что в равной степени возможно и, скорее всего, даже связано, он, ещё будучи совсем юнцом, выбрал скульптуру (или она выбрала его, кто знает) – кропотливо учился в университете, постигая тонкости ремесла, чтобы, выйдя из стен alma mater, обнаружить себя безработным и совершенно ненужным кому бы то ни было. но Кавех не был бы собой, если бы его это испугало или заставило горестно вздыхать. с неизменной улыбкой на лице на все оставшиеся деньги он купил пустынный лунный мрамор, заставив валунами всю свою лачугу, и день за днем, словно безмолвный поэт, помогал шедеврам освободиться от каменного плена, заставляя прекрасные, как мимолетный вздох влюбленного, фигуры выходить из-под долота. и до сих пор ему нет дела до того, что он невыразимо одинок, беден и не признан миром искусства. его скульптуры не нужны никому, кроме него самого. но и ему они не нравятся, не потому, что криво или непропорционально, а потому, что в них отчего-то нет такой же искры, как в его собственной груди. раз за разом заканчивая работу, Кавех смотрит на безжизненные каменные цветы с прозрачно-тонкими лепестками ювелирной работы, прекрасные лица божественной красоты или фигуры, состоящие из плавных линий и острых взлётов, и разочарование терзает его душу, заставляя огонёк надежды голодно скулить где-то глубоко внутри. всё не то, всё не так, под уверенностью линий скрывается молчаливая холодность, отдаляющая любую работу от идеала, будто прекрасная песня, спетая тому, кто никогда не способен её услышать и понять. Кавех злится, пропивает последние деньги, бродит без сна до самого утра по округе день ото дня, но всё равно возвращается в свою лачугу и продолжает стучать долотом. год за годом он не может найти себе места, а своим мыслям – нужного выражения. в очередном порыве гнева несчастный разбивает все свои скульптуры в приступе бешеного отчаяния, и ветхий пол его лачуги навсегда запоминает горечь его слез, а потом теряется под обломками камня, которые оставляют глубокие царапины в полусгнившем дереве. Кавех отчаивается, душась стонами и головной болью ночами напролет и завывая от безысходности. чем сильнее он рвётся хотя бы прикоснуться к тому, чего сам не понимает, чтобы унять зудящие кончики пальцев, так просившие чего-то невыразимого, тем скорее оно растворяется в воздухе, оседая на плечах первой сединой среди пшеничных волос и горечью разочарования. неужели мудрецы правы, и красота – как бабочка, которую нельзя поймать, как горизонт, к которому невозможно приблизиться, и можно только стоять в стороне, благодаря архонта и небо, что тебе позволили лишь увидеть? он иногда ещё ходит в город, посмотреть на случайно заезжающие выставки, долго разглядывает картины, издалека смотрит на представления бродячего театра, с болезненной дотошностью изучает архитектуру дворцов – и не находит ни единого следа того, что ищет. всё искусство вокруг – сухое, под заказ и без души, словно бесконечная аллея кривых зеркал, откуда вместо прекрасного отражения на него раз за разом смотрят в издевательской усмешке лживые жалкие тени того, что может зваться настоящим искусством. Кавех внезапно думает о том, что истинной красоты не существует, и всё, за чем он гоняется – это фикция, выдумка, чёрный дым, долгие годы застилавший глаза, но отступивший сейчас, чтобы дать бедному глупцу понять, как сильно он ошибался всю свою жизнь. в отчаянии он крадёт из таверны бутылку вина и большой ломоть ещё теплого хлеба. а какая теперь разница, если всё – тлен? не отказывать же себе в последнем удовольствии в этой паршивой жизни. за ним в погоню пускаются стражники, грозясь заколоть его на месте своими точёными алебардами, но он ловко скрывается от них, петляя в запутанных закоулках города, и уже скоро он снова сидит на пыльном полу своей лачуги, даже немного радуясь своей добыче и стараясь не обращать внимания на грызущее чувство стыда и пустоты внутри. Кавех никогда не винит судьбу, себя или других, что бы ни случилось. он воспринимает все происходящее как само собой разумеющееся и правильное. ход жизни для него потрясающе прост – в принятии каждого действия как истинно верного и единственно возможного. наверное, поэтому он никогда не отчаивался настолько, чтобы сброситься в бушующий водопад или спрыгнуть с крыши храма Сурастаны. и сейчас, шумно выдохнув и сев на пол, он с великим удовольствием поедает большой кусок хлеба и открывает бутылку вина плохо слушающимися от усталости и голода пальцами. в его лачуге остался один кусок мрамора – большой, в человеческий рост, похожий на пик горы Драконьего хребта, который Кавех однажды увидел на картинке в университетской книге. мягко мерцающая поверхность камня завораживает его взгляд редкими золотистыми бликами под лучами заходящего солнца, что падают сквозь окно, в котором нет стёкол, и кажется, что камень светится изнутри, наполненный жизнью. Кавех жуёт хлеб, не в силах оторвать взгляд от мраморного великолепия перед собой. он допивает вино и расслабленно прикрывает глаза. вот и еще один день прожит, хлеб был свежим, а вино – даже не кислым. разве нужно что-то большее для того, чтобы этот день назвать хорошим? не прекрасным, нет, для этого нужно что-то, что позволит огоньку в его душе гореть чуть ярче, но всё-таки не так всё плохо, когда ты сыт и есть пусть и дырявая, но крыша над головой. сквозь длинные светлые ресницы его расфокусированный взгляд раз за разом оглаживает поверхность мраморного валуна, наблюдая за бликами света. внезапно ему чудится, что на него кто-то смотрит в ответ. Кавех дёргается, беспокойно оглядываясь, не вломился ли кто в его лачугу, ведь прятаться здесь от какого-нибудь мародера совершенно негде. но нет, он совершенно один, и всё же чей-то пристальный величественный взгляд продолжает невесомо касаться его порозовевших от вина щёк. Кавех снова смотрит на лунный камень. и понимает, что это мрамор смотрит на него. смотрит умоляющим взглядом, в котором читается только одно – «освободи меня из этого плена, помоги мне, спаси меня». скульптор уже хватает долото, но руку пронзает тупая ноющая боль, и он сгибается, касаясь лбом пыльного пола и шипя от бессилия, словно раненая кошка. старые раны, полученные давным-давно в молодости, спустя столько лет продолжают напоминать о себе. но сейчас это неважно. Кавех сжимает долото в ладони, глотая слезы, другой рукой нежно прикасается к поверхности мрамора, и шепчет: - я освобожу тебя. ночью ему снится прекрасный сон – перед ним стоит ангел, нет, наверное, сам бог, невыразимо прекрасный в своей горделивой безмолвной красоте. яркие глаза цвета бирюзы, медленно перетекающей в жидкое золото, внимательно разглядывают его из-под густых чёрных ресниц. седые, блестящие лунным светом волосы, мягкими мазками обрамляют худое лицо с точёными скулами и совсем немного вздернутым носом. бог протягивает к нему руку с длинными худыми пальцами и манит к себе. Кавех идёт, всё ускоряя шаг и спотыкаясь, даже во сне боясь, что красота снова упорхнёт, но внезапно натыкается на крепкую и почему-то очень теплую фигуру и поднимает взгляд. на него смотрит самое прекрасное лицо, которое даже представить невозможно ни в одной пьяной фантазии. лицо взирает строго, но снисходительно, его черты подрагивают в лучах солнечного марева и текут, словно песок пустыни, а взгляд кажется пронзительным, как полёт сокола выше грозовых облаков. Аль-Хайтам, песчаный сокол. он гладит Кавеха по голове, отдаляясь на шаг и словно позволяя осмотреть себя со всех сторон. на нём богато расшитый плащ из черной мягкой ткани с бирюзовой отделкой и медным декором. черные брюки утопают в высоких остроносых сапогах, а перчатки заканчиваются тяжелыми золотыми кольцами на тонких пальцах. будто джинн, который, наконец, здесь, и он исполнит все желания страждущего, хотя желание у Кавеха осталось одно – прикоснуться к этой красоте еще раз. Кавех тянет к божеству руку – и просыпается, один в своей лачуге, лёжа на пыльном полу. он резко садится, едва не глотая слёзы от тупой боли в голове. разочарование слишком сильно, оно накрывает его беспощадным цунами, ведь ничего прекраснее он не видел за всю свою жизнь, а оно оказалось всего лишь сном, детали которого уже просачивались в бездну, ускользая из памяти. взгляд Кавеха падает на кусок мрамора, стоящий в углу лачуги. и из самых его недр на него смотрят те самые бирюзово-золотые глаза, терпеливо ожидая. ожидая, когда его, аль-Хайтама, песчаного сокола, вызволят из плена, подарят долгожданную свободу, вдохнут в него новую жизнь. скульптор сдавленно охает и хватает долото. неужели это был не сон? хотя, как еще это можно объяснить? а, впрочем, какая разница? божество звало его безмолвным взглядом сквозь пелену мрамора, умоляя сломать эту каменную границу, чтобы, наконец, разрешить прикоснуться к себе. он работает без перерыва, не обращая внимания на голод, дождь, сочащийся сквозь дыры в крыше, день и ночь, что сменяют друг друга в странном ритме. всё, чего Кавех сейчас боится – упустить этот божественный образ, позволить ему утечь из шаткой ненадёжной человеческой памяти песком в самое забытье. из-под долота медленно, но верно проступают черты лица – полуприкрытые глаза, безмятежно смотрящие прямо перед собой, точеный тонкий нос, острые худые скулы, губы, изогнувшиеся в полуулыбке. с каждым ударом по камню бог оживает и словно рвётся к Кавеху навстречу в ожидании мгновения, когда они, наконец, смогут коснуться друг друга, чтобы больше никогда не отпустить. скульптор слабеет с каждым днем, мучаясь жаром и кашлем, рвущим грудь, но как прикованный к инструменту, не может остановиться, продолжая полировать детали, выбивая в один ритм со своим пульсом каждый изгиб каждого пальца, украшенного кольцами, ворот роскошной одежды, лежащей на одном плече, плавные линии густых локонов волос, небрежно падающих на лицо. Кавеху становится всё хуже, но он пытается не замечать своей слабости, хотя и работает уже не так много – тело требует сна за неимением лекарств и горячей еды, и он стучит долотом в полузабытье, думая только о том, что все ближе тот момент, когда прекрасный бог очнётся от каменного плена и сделает его самым счастливым человеком из всех когда-либо живших, просто существуя рядом с ним. первое утро зимы наступает внезапно. густой, бархатный снег пушистыми комьями беззвучно ложится на землю, пролетая сквозь дыры в крыше хибары, влетает сквозь оконный проем без стекла, оседая на покосившемся столе. маленькая снежинка, поблёскивая острыми гранями, падает на иссохшие губы человека, лежащего на полу и держащего долото в пальцах. человек улыбается в полузабытье и шепчет, выдыхая последний воздух из легких: - я иду к тебе, аль-Хайтам. совсем скоро мы встретимся. рубиновые глаза из последних сил ловят в фокус фигуру божества, величественно возвышающегося над ним. Кавех слабо хватается за основание статуи, пытаясь подползти ближе, и дрожащей рукой выстукивает имя своей любви – единственное слово, которое еще держится в его воспаленной памяти как якорь, спасающий от погружения в лапы воющего шторма. над крышей резко завывает ветер, швыряя целую пригоршню снега в окно. снежинки медленно превращаются в капли воды на уже неподвижном исхудавшем лице человека, лежащего на полу. его рука бессильно упала, а пальцы выронили долото. хриплый вздох на миг наполняет комнату, будто странный звон, сигнал к отправлению, вот только куда? неужели к тому самому свету?.. слепые каменные глаза статуи смотрят прямо в стену. этому взгляду все равно на ветхость вокруг, ветер, завывающий в расщелинах крыши, грязный и неровный пол, снежинки, что отказываются таять на точёных губах - она возвышается над бренностью окружения, словно милостивое и справедливое божество, что только подчеркивает её неземную красоту среди грязи, хлама и нищеты. у подножия статуи лежит мертвый человек. его остекленевшие глаза ещё не успели подернуться плёнкой и закрыться, и в его взгляде, теперь таком же мёртвом и слепом, как у его божества, отражается бесконечная любовь к тому, что обнимают уже деревенеющие руки. он умер счастливым - а это уже гораздо больше, чем есть у многих других. он умер в любви – а это уже гораздо лучше, чем могло бы быть. много лет спустя статуя неизвестного божества, по красоте не уступающая архонтам, всё ещё стоит в главном зале академии, одинаково холодно, но милостиво взирая на каждого из тысячи тысяч людей, что ахают при одном взгляде на мраморное изваяние. настоящее произведение искусства было найдено случайно, на окраине города в старой лачуге, а рядом с ней – уже обветшалый скелет, который любовно обнимал подножие статуи, на котором было высечено «аль-Хайтам, бог моей любви», и мудрецы до сих пор пытаются найти информацию или хоть какие-то легенды о таком божестве, но у них ничего не выйдет.