Голоса твоего чарующая песнь

Новый день. Абсолютно такой же, как десятки предыдущих. Они в открытом море уже около трёх месяцев и Чонгука уже откровенно тошнит. Он просыпается, как и всегда, под мерный стук волн о борт и крики команды на верхней палубе. Он это ненавидит всем своим нутром. До сих пор не может поверить, что с ним такое случилось. Он не то, чтобы знатного рода, но из весьма состоятельной семьи и о пиратах слышал разве что на званых обедах, да из газет, но о том, что он будет ими похищен, не мог помыслить даже в самых страшных думах. Такое не укладывается в голове. Пираты живут в море, вода — это их отчий дом, и на сушу они выбираются крайне редко, но Чонгуку несказанно "повезло" встретить их на прибрежном рынке в тот злополучный день. За паникой и суматохой он даже не успел понять, что произошло. Проснулся он уже в трюме. Минуя панику, торги и неприятие он сейчас здесь, потому что приглянулся плешивому капитану, чувствующему вседозволенность не только из-за скверного характера, но, и как узнал Чонгук позже, потому что они флибустьеры ополоумевшего короля. Они действуют под защитой разрешительной грамоты и выполняют его поручения. Король, как оказалось, по мальчикам, да и вообще весьма изощрён в предпочтениях, королева лишь красивая кукла подле него. Команда в тот день как раз готовилась к отплытию на новое задание и должна была запастись провиантом. Король, кажется, окончательно впавший в маразм, приказал любой ценой добыть ему сирену. Не одному Чонгуку это задание показалось невыполнимым, капитану тоже. Поэтому, когда он увидел красивого утончённого юношу на рынке, решил перестраховаться. Они не имеют права вернуться с пустыми руками. Если им не удастся отыскать сирену и при этом не погибнуть, как все доселе, они хотя бы смогут преподнести Его Величеству дар в виде смазливого юнца, чем, возможно, смогут унять его гнев, а пока Чонгук бесплатная рабсила. На корабле никогда не помешает лишняя пара рук. Повезло хоть объектом сексуальных утех его здесь никто не воспринимает, все куда охотнее трахают бордельных шлюх, когда выпадает возможность. Чонгук отдирает себя с жёсткой кровати, растирает с усилием помятое лицо. Через маленькое окошко в каюте виднеются первые проблески света, солнце только начинает подниматься, а жизнь наверху уже кипит вовсю. Нужно вставать пока за ним не пришли и не пнули под зад, приправив парой ласковых. Ему вообще повезло собственно: и личную каюту выделили, и ест он за общим столом, а не помои какие, разговаривают с ним тоже не как с псиной подзаборной. Могло быть гораздо, гораздо хуже. Парень наспех ополаскивается в чане с ледяной водой, смывая пот и грязь, и отправляется в камбуз. Рутина проста: на нём приготовление еды, уборка сортира, жилых комнат и палубы, а в остальном просто быть на подхвате. Вроде ничего сложного, а под вечер ноги гудят неимоверно и руки отваливаются. Парень поднимается наверх и выходит на воздух, вдыхает полной грудью. Морская соль приятно щекочет носоглотку, лёгкий ветер путается в отросших волосах. Приятно, единственный здесь плюс. Море сегодня спокойное, чего не скажешь о людях вокруг. Вся команда какая-то суетливая и излишне напряжённая. Чонгук поднимается на мостик, приветствует старого капитана. Тот никогда не запрещал ему приходить, даже был порой рад его видеть, но сегодня тот тоже слишком смурной. — Что-то случилось, капитан? — Пока нет, малёк, но мы приближаемся к Бермудам. У Чонгука пробегает дрожь вдоль позвоночника. Они так быстро сюда дошли? Заморская территория располагается на архипелаге в северо-западной части Атлантического океана, группа включает в себя более 150 островов, из которых только 20 являются обитаемыми, потому что никто не смеет соваться вглубь. Те, кто пытался, не вернулись. Об этом злополучном месте ходит куча легенд и ни одна из них не славится радужностью. Бытует мнение, что эта местность кишит сиренами, которые и топят все прибывающие корабли, губят десятки жизней. Эти морские существа, олицетворяют волшебную, но обманчивую морскую гладь, под которой кроются острые скалы и мели. Они унаследовали от отца Форкиса дикую стихийность, а от матери-музы — божественный голос. Путешественники, услышав пение сирен, забывают обо всём на свете, уже не могут управлять кораблём, подплывают к волшебному острову, там и погибают. — Почему королю вообще взбрело в голову обзавестись ручной сиреной, учитывая его вкусы? Они ведь все девы. Прекрасные и опасные, обольстительные красавицы, очаровывающие своим голосом, но женщины, — не понимает юноша. — Он считает, что есть и мужчины. Они же должны как-то размножаться, — отвечает, не отвлекаясь от штурвала. — Спеть может и парень, — пожимает плечами. Чонгук крепко задумывается. А ведь правда, если никто не выживал, откуда пошли все эти слухи. Откуда они могут знать, что эти существа только женского пола? Откуда они вообще знают, что половина туловища женщины, а вторая рыбы? Откуда они вообще знают, что они существуют? Размышление прерывает громкий крик: «Земля!». Чонгук вздрагивает и переводит взгляд на горизонт: вдалеке маленьким пятном действительно виднеется суша и это тот случай, когда он всё-таки предпочёл бы плаванье в открытом океане, хотя на сухую землю и тянет магнитом. У него за эти несколько месяцев сложилось впечатление, что его вестибулярный аппарат сломался к херам от постоянных покачиваний и когда он станет на твердую землю просто рухнет ниц. — Отдать якорь! — орёт капитан, — сегодня переночуем здесь, а завтра с рассветом двинемся дальше. Все разбегаются, как корабельные крысы, а Чонгук, утонувший в мыслях, идёт к себе. Всё, что нужно он уже сделал, если понадобится — его позовут, ужинать он всё равно не будет, кусок в горло не лезет. Волнение зашкаливает, гадко скребётся когтями изнутри. Как он только умудрился в таком состоянии заснуть? Солнце в зените слепит лучами через запыленное окошко каюты, они должны были уже давно сняться с якоря и быть в ходу, но судно стоит на месте. Никто не пришёл его разбудить, хотя время уже позднее и на палубе подозрительно тихо. Голова чугунная, раскалывается, будто его кто-то огрел чем-то тяжёлым. Неудивительно в принципе, он проспал часов 12, наверное. Небывалая роскошь. Тревога не отпускает, давит сильнее, но Чонгук от ощущений отмахивается. Плюёт даже. Он решает воспользоваться возможностью и принять, наконец, ванну. Он, в отличие от своих вынужденных попутчиков, за гигиену и опрятность. Тратит ещё пол часа на понежиться в подогретой воде и натереться жёсткой мочалкой до скрипа. Всё ещё не слышно голосов, но что-то громко гупает. Чонгук обтирается полотенцем, одевается во всё чистое: коричневые плотные брюки и шелковую красную рубаху, открывающую подкачанную грудь, грязное закидывает в мыльную воду, чтобы позже постирать и направляется наверх. Палуба пуста, на мостике тоже никого нет, но слышится шум и вошканье с кормы, куда Чонгук и направляется. Застывает в шоке, прирастает к деревянному покрытию ногами, кажется, намертво, неверующе пялится, не моргая, по-глупому открывает и закрывает рот. Перед ним вся команда, порядком уставшая и напуганная, это читается по лицам, с которых ручьями течёт пот. Они не кричат и не переговариваются, только шипят и пыхтят, пытаясь удержать нечто пойманное в сети. Чонгук не верит своим глазам. Сирена. Парень, к ещё большему удивлению. Неземной красоты, чарующий, волшебный. Таких красивых людей не существует в природе, но он ведь и не человек вовсе. Тот вырывается, машет из стороны в сторону мощным хвостом, бьёт им наотмашь, едва не выкидывает одного из боцманов за борт. Рот его крепко закрыт кляпом, поэтому из глотки вырывается лишь звериный рык. Чонгук наблюдает, как тонкие руки заводят за спину, сцепляют изящные запястья, а затем пригвождают и хвост чем-то тяжелым. Существо остаётся поверженным. Чонгук поражённым. Он, не мигая смотрит на чудную диковину, видит злость и плохо скрываемое отчаянье во влажных глазах, с которыми встречается взглядом. Господи, какой же он красивый. Глаза цвета морской глубины; белокурые волосы, успевшие высохнуть на солнце; непозволительно пухлые, персиковые губы; аккуратный носик и точёные скулы; подтянутый голый торс; розовые аккуратные ореолы сосков; ярко очерченные косые мышцы, дразняще переходящие в хвост. Влажная бледная кожа светится на солнце, а сине-зелёные чешуйки и вовсе выглядят как драгоценность, ослепляющая бликами. Он совершенен. Абсолютно за человеческой гранью. — Эй, малёк, очухался уже? — его отрезвляет голос капитана. Чонгук обводит взглядом команду, что выковыривает что-то из ушных раковин и останавливает взгляд на говорившем. — В смысле? — непонимающе хмурится. — Не помнишь ничего? — Что я должен помнить? Что тут вообще происходит? — взгляд непроизвольно приковывается к сирене вновь. — Эта дрянь рыбная случилась,— выплёвывает презрительно. — Ты ж вчера, как слинял, мы на всякий случай сети расставили, а после ужина уши свечным воском закупорили от греха подальше. Тебе сказать не успели, думали утром. Не ожидал я, что действительно кто-то из них так далеко от островов отплывёт, ещё и в одиночку. Разведать хотел, видать. Его матрос в воде заметил, кипишь поднял, этот на утёк, да не сумел — угодил в силки. Давай песнь свою заводить, мы-то не слышим ничего, а вот ты очень даже. Пока матрос нас всех по каютам поднимал, он тебя песней своей разбудил и к себе приманил. Ты совсем не в себе был, едва его не высвободил, а когда мы тебя останавливать ринулись, полез с кулаками, пришлось тебя маленько по голове погладить, чтобы утихомирить. Тебя в каюту оттащили, а с этим вот возились до сих пор, скрутить пытались. Сильный падла, хотя с виду такой хрупкий. — Охренеть, — выдыхает, — вот почему у меня башка так раскалывается, оказывается. — Тут уж извини, издержки производства. Ты давай воды набери из-за борта пока мы эту тварь в аквариум в трюме перетащим. Будешь головой за него отвечать, понял? Мы с ним все наебались тут, как суки в течку, до дома он твоя головная боль. Следи, чтобы не сбежал и ни в коем случае не снимай кляп, а то мы дружным строем все уйдём на дно морское. — Как же он сбежит без ног, да ещё и из трюма по лестнице? — удивляется. — Да хрен его знает, что он там умеет. Если запоёт, мы его дружно на руках сами и вынесем, ещё и к папеньке проводим. Шевелись, давай. Чонгук спускается, когда сирена уже пристроена в наполовину наполненный водой аквариум не совсем ему по размеру. Капитан собирается закрыть крышку и закрыть на замок, как до этого смирно сидевший парень начинает протестующе биться, за что огребает хлёсткую пощечину. — Эй, кэп, вы что делаете? — встревает Чонгук. — Ты разве не видишь? Учу манерам этот набор для ухи и пытаюсь закрыть крышку. — Если вы её закроете, он там просто задохнётся, — хмурится недовольно. — Малёк, он же дышит под водой, что ты несёшь? — вскипает капитан. — Вода насыщается кислородом извне. Закрыв крышку, вы перекроете доступ воздуха, и когда кислород в сосуде закончится, он умрёт от удушья. Оставьте аквариум незакрытым, никуда он из него не денется. — Ладно, будь по-твоему, — машет рукой. — Живёшь отныне здесь с ним, глаз не спускай. Случись что, я вас на пару себе на обед сварю, понял? — Понял, — цедит сквозь зубы. Кто-то приносит ему отсыревший матрас и ведро для нужд. Похоже, выходить ему от сюда теперь никто не позволит. Чонгук усаживается по-турецки на своём новом ложе и вновь рассматривает удивительного незнакомца. Сирена тоже смотрит в ответ, во взгляде целый коктейль из эмоций: злоба, отчаянье, грусть и презрение. — Я не знаю, понимаешь ли ты нашу речь, — прерывает Чонгук тишину, — но я хочу сказать, что мне жаль, что ты оказался здесь; мне жаль, что я не успел тебя освободить. Будь у меня такая возможность, я бы непременно это сделал, а сейчас мы с тобой оба заложники обстоятельств. Существо смотрит в глаза внимательно и у Чонгука складывается впечатление, что тот его понимает. В чужом диком взгляде появляется что-то похожее на удивление и благодарность. — Нам месяца 3 пути назад. Тебя везут королю. Не знаю для чего, боюсь даже представить, если честно. Он совсем ополоумел. Не хочу тебя пугать, но мне кажется, он хочет тебя себе, как диковинную секс игрушку. Хотя ты вроде как для этого не подходишь, ну, судя по тому, что я вижу, точнее не вижу, — начинает мямлить, — рот то тебе открыть никто не даст, а ничего другого… — прокашливается, — прости, я несу чушь. Сколько ходит легенд о вашей опасности, ровно столько же и о красоте. И ты действительно так невообразимо прекрасен, — Чонгук подаётся ближе, усаживаясь так, чтобы опираться о стенку аквариума. Сирена пугается сначала, дёргается, в глазах испуг. — Я не хочу тебя обидеть, не хочу причинять боль, — уверяет Чонгук, — но мне так сильно хочется тебя коснуться, — почти шепотом. — Можно? — парень переводит взгляд с какой-то непонятной мольбой в синие глаза напротив. Сирена ему не отвечает, только смотрит на него, как на диковину не меньше него самого. Чонгук внимательно следит за чужим прекрасным лицом и опускает руку под воду, чтобы коснуться хвоста. Почти невесомо, самыми подушечками пальцев, он проходится по жёстким чешуйкам — они твердые и прохладные, очень гладкие и какие-то шелковистые на ощупь. — Это действительно реально, — в глазах парня читается чистый восторг, — ты реален, — убирает руку. — Ты прости мне эту вольность, ладно? Просто ты выглядишь таким эфемерным, что мне нужно было притронуться, чтобы понять, что это не сон, — и улыбается так обезоруживающе дружелюбию, что у сирены сердце сбоит. — Я думаю, весь путь домой мы будем только вдвоём, тебя все боятся. Я не член экипажа, меня тоже похитили, чтобы если не удастся поймать тебя, отдать королю взамен, так что меня им не жалко. Попробуй отдохнуть, ты много сил потратил. Я, если честно, тоже бы прикорнул, не хило меня по ходу по голове шибанули. Просыпается Чонгук от тихих всхлипов. Он, не успев разлепить, как следует глаза, ищет взглядом юношу. Тот едва сдерживает рыдания и пытается хоть немного поменять положение тела. Он ведь уже столько часов провел в одном не самом удобном положении: он фактически лежит на связанных за спиной руках, а хвост всё так же пригвождён под тяжестью веса. Чонгуку глотку дерёт горечью. Он не хочет видеть страдания, существо пускай опасное и магическое, но живое. — Эй, — привлекает внимание, подходя к аквариуму, сирена замирает тут же и переводит затравленный взгляд, — если я освобожу твой хвост, ты ведь меня им не огреешь? Я представляю насколько тебе невыносимо больно сидеть вот так, я помогу, только, пожалуйста, не заставляй пожалеть об этом. Ладно? Они смотрят в глаза друг другу неотрывно, а потом Чонгук получает то, чего не ожидал, сирена кивает в знак согласия. — Так ты всё же понимаешь меня? — воодушевлённо. В ответ снова лёгкий кивок. Чонгук убирает утяжелитель с плавника и освобождает тем самым дополнительное место в аквариуме. Сирена тихонько стонет с облегчением, а у парня только от этого волоски на руках становятся дыбом. Существо слегка поднимает и опускает хвост, бьёт плавником по дну, разминаясь, смотрит в глаза с благодарностью. — Хочешь, я помогу тебе сесть? У тебя наверняка руки затекли. Сирена машет головой в этот раз куда активнее и в глазах столько надежды и благодарности. Чонгук впервые прикасается к голой коже, она прохладная и бархатистая. Он ведомый порывом позволяет себе чуть больше, чем следует: вместо того, чтобы сразу подхватить парня подмышками и приподнять, он устраивает руки на выступающих, обтянутых тонкой кожей рёбрах, ведёт раскрытыми ладонями вверх, нагло гладит фактически и только после этого делает то, что собирался. Сирена на это всё только таращится удивлённо, но сопротивления не оказывает, он кланяется насколько позволяет положение в благодарность, а после отвлекается на попытку разогнать застоявшуюся в руках кровь. Чонгук было хотел предложить размять немного затёкшие мышцы, но вовремя прикусывает язык. Это, пожалуй, будет уже слишком. Его тяга к этому созданию с каждым часом всё только растёт. Это так работает его магия? Он может околдовывать даже без песни? С этого дня Чонгук каждый день помогает сирене сесть, а на ночь укладывает, чтобы тот мог поспать. Так проходит неделя. Он разговаривает с ним, рассказывает какие-то небылицы, однажды всё-таки берётся помассировать завязанные так долго руки: с нежностью, каждый пухленький пальчик и не хочет себе это как-либо объяснять. С каждым днём сирена становится всё тише, всё реже отвечает на вопросы и вообще реагирует на голос, чешуя потеряла яркость, и кожа тоже стала бледнее, вода в аквариуме помутнела. Чонгук пугается не на шутку, когда замечает изменения. — Ты плохо себя чувствуешь? — спрашивает, опуская широкую ладонь на лоб. — Да ты горишь, — в ужасе. Сирена с трудом разлепляет мутные глаза, сил нет ни на что. — Подожди, я сейчас. Нужно сменить воду, эта уже затхлая. Чонгук вылетает из трюма, наплевав на запрет с высокой колокольни. Капитан, естественно, одёргивает его тут же, на что Чонгук рычит в ответ, что, если за сиреной не ухаживать, то тот просто умрёт и Чонгук к тому же не собака, чтобы сидеть на привязи и чтобы ему только таскали еду и чистили лоток. Капитан уступает, ему не выгодно терять улов, это может стоить головы. Чонгук меняет воду в аквариуме на свежую, ласково обтирает мокрым полотенцем торс и посунувшееся лицо, гладит по волосам. Сирена засыпает. Чонгук пока уходит в камбуз перекусить, и осознание долбит кувалдой по голове. Парень внизу ведь ничего не ел и не пил вот уже неделю. Он ведь нуждается в еде и воде, как и любое другое живое существо, и этого не получает так долго. Он действительно медленно умирает, чахнет на глазах бестолкового Чонгука. Он в ужасе второпях собирает кое-какую еду, а главное питьевую воду и мчится вниз. Сирена уже не спит, смотрит на него обречённо и очень уставше. — Прости меня, — с порога выпаливает, чем привлекает хрупкое внимание, — я такой идиот, такой идиот. Ты же из-за меня умираешь, а я даже не понимал. Я принёс еды и воды. Сейчас я сниму с тебя кляп, — глаза сирены едва не вылетают из орбит, — насрать даже, если ты убьёшь меня после, я не могу видеть, как ты умираешь. А дальше всё происходит быстро и медленно одновременно. Чонгук присаживается у аквариума и аккуратно вынимает кляп из чужого рта. Застывает чуть напугано, смотрит в сейчас мутную синеву, а потом тянется за флягой и приставляет к пухлым потрескавшимся губам. Парень присасывается жадно, пьёт большими глотками так, что струйки текут мимо рта и стекают по подбородку, осушает фляжку досуха и с удовлетворением облизывается после. Чонгук смотрит загипнотизировано, не может поверить, что решился дать сирене его главное оружие — голос, но не жалеет и почему-то даже не боится. — Спасибо, — говорят чуть охрипше с мягкой улыбкой на губах. Чонгук подвисает. — Не ожидал, что ты пойдешь на такой шаг, я думал, что так и умру тут, вдалеке от дома, — с грустью. — Если бы я только понял раньше. Не знаю, где была моя голова. Это ведь так очевидно, — машет в досаде. — Это уже неважно, никто бы другой и не переживал даже, а ты обо мне заботился. — Давай я и руки тебе освобожу, в этих оковах нет никакого смысла, я не буду больше тебя привязывать. — Не боишься? -— сирена слегка склоняет голову на бок. — Чего именно? — спрашивает, наконец, выпуская хрупкие запястья из плена. — Того, что я убью тебя, например? — Нет, — не колеблясь. — Почему? — удивляется. — Дурак, наверное, потому что, — усмехается, но продолжает серьезно. — На самом деле я не знаю почему, мне просто хочется верить, что ты не причинишь мне вреда, что тебе попросту этого не захочется, как не захотелось мне. — Ты прав, мне не хочется, — дарит смущённую улыбку, а Чонгук пропадает всё больше. — Это твоя магия, да? — О чём ты? — не понимает. — О том, какие эмоции ты вызываешь во мне. Я чувствую то, что не должен. — Что именно? — допытывается, беспокойно стуча хвостом. — Много всего, но это не так важно, — отмахивается, не хочет признаваться в симпатии. — Я хочу отблагодарить тебя, ты позволишь? — меняет тему, сделав выводы. — В этом нет нужды, ты ничего мне не должен. — Не должен, — кивает, — но мне этого хочется. Просто не пугайся. Чонгук замирает, когда сирена немного неуклюже придвигается ближе и теряет дыхание, когда мягкие губы касаются его. Поцелуй легкий, невинный. Парень просто делится теплом и чувствами, но от этого губы покалывает иголками, и внутренности завязываются узлом. Сирена отстраняется, легко чмокнув в конце, и смотрит с таким теплом. — Спасибо тебе ещё раз, Чонгуки, — доверительным шепотом. — Не за что, — мямлит кое-как. — Откуда ты знаешь, как меня зовут? — Слышал, как кто-то из экипажа к тебе обращался, — пожимает плечами. — А твоё имя? У тебя ведь тоже есть имя? — Чимин. Меня зовут Чимин, — улыбается солнечно. — Я рад познакомиться с тобой, Чимини, пускай даже вот так, — внутри греет теплом. — Значит, это всё должно было случиться. Но ... я должен вернуться домой, — с грустью. — Я помогу тебе выбраться, — решительно. — Но что тогда будет с тобой? Тебя либо убьют, либо отдадут вашему сумасшедшему королю. — Это неважно. Если бы тебя не поймали, это всё равно бы случилось, а так я смогу спасти тебя. — Мы найдём другой выход. Мне нужно немного времени, чтобы окрепнуть, восстановить связки, а после всё изменится. Доверься мне, ладно? Чонгук кивает. Он, по-моему, совсем выжил из ума, потому что и доверяет и, кажется, не готов терять. Последующие дни проходят просто прекрасно. Чонгук понемногу откармливает Чимина. У того спал жар, вернулся яркий цвет чешуи и его очаровательные щёчки. Они болтают без умолку и оба чувствуют себя уютно. Касаний становится в разы больше, и они всё откровеннее. Чонгук не останавливает себя, когда хочет пропустить шелк волос сквозь пальцы; не останавливает, когда бессознательно обводит каждую чешуйку подушечкой пальца во время разговора; не отказывает себе в удовольствии пробежаться в лёгкой щекотке по покатым бокам, погладить костяшками пальцев по щеке и больше не тормозит себя, когда жажда попробовать греховно полные губы ещё раз, затуманивает рассудок окончательно. Поцелуй в этот раз выходит куда более требовательным и мокрым. Сирена льнёт в руки, разбрызгивая воду за пределы аквариума, Чонгук держит крепко, к себе прижимает, не может насытиться. Чимин держится за чужую крепкую шею руками, себя приподнять пытается, хочет быть ближе. Чонгук по-хозяйски оглаживает обнажённый торс, мягко пересчитывает рёбра, гладит лопатки, обхватывает осиную талию и не замечает даже, как помогает сирене выбраться из аквариума и устроиться на собственных коленях. Чимин скулит в рьяно целующий его рот и хлещет мощным хвостом о сырые доски от возбуждения. Он мягко двигается на чужом крепком теле, потирается навязчиво о крепко стоящий член, им обоим хочется большего. — Чимин~и, — сипит прямо в губы, — нам нужно прекратить, нужно… нужно остановиться, — дыхания не хватает, — иначе я сойду с ума. — Ты последуешь за мной? Чтобы я не сделал, куда бы я ни двинулся. Ты останешься со мной? — Чимин смотрит в глаза пронзительно и твёрдо. — Да. Да, мой личный дьявол, я готов посвятить себя тебе, — признаётся повержено. — Тогда не смей останавливаться и ничего не бойся, — произносит прежде, чем вновь вгрызться в распухшие губы. Чонгук себя отпускает, даёт волю желаниям, доверят себя мифическому прекрасному созданию, не в силах больше с собой совладать. Чимин наваливается сверху всем своим жарким и чувственным телом, собой придавливает к матрасу. Чонгук понимает не сразу. Телом. Он больше не чувствует прохладу чешуи, не слышит гулкие удары плавника, его бёдра держат в плену другие бёдра. Чимин сидит на нём верхом, абсолютно совершенный и абсолютно человек. Ерзает нетерпеливо, собственным аккуратным членом потирается о вздыбленную ширинку. Чонгук немного сходит с ума и много отъезжая сознанием. — Как это возможно? — лепечет, жадно сминая кожу на мясистых бёдрах. — Мы можем принимать человеческую форму. Мы и живём, как люди, и занимаемся сексом, как люди. — Поразительно. Ты поразительный, — выдыхает и снова требовательно целует. Чимин помогает снять Чонгуку мешающую одежду, почувствовать друг друга кожа к коже. И эти ощущения — это что-то запредельно. Чонгук внутри чуть-чуть умирает. Чувствовать Чимина вот так — смерти подобно. Самой сладкой, самой желанной. Парень меняет их местами, укладывает сирену на спину и нависает сверху: целует, лижет, кусает. Не в силах остановиться. Парень под ним такой чувствительный и отзывчивый, не в состоянии унять этот тактильный голод. Он чуткий до боли, на каждое прикосновение реагирует тихим поскуливанием и трепетными стонами. — Я никогда не был с парнями, боюсь тебе навредить, — шепчет в шею, которую вылизывает с таким рвением, будто там эликсир жизни. — Тебе не о чем волноваться, моё тело готово для тебя, — со стонами томными. Чонгук не улавливает сути сказанного, только лишь осознаёт, что ему дают позволение к действиям. Чимин шире бёдра разводит, ими Чонгука за талию обнимает и на себя тянет, сам к мощной шее присасывается до жгучей собственнической метки, а Чонгук властно ведёт ладонью от голени по бедру и ныряет меж половинок. Пальцы тут же находят влажное отверстие, сжимающееся-разжимающееся призывно, выпускающее ещё больше капель тягучей смазки. Чонгук размазывает жидкость по перинеуму, мягко поглаживает прежде, чем погрузить в тугое нутро первый палец. Его с легкостью принимают, выгибаются при этом и стонут мелодично. — Почему в тебе так влажно? Это безумие какое-то, — Чонгук наслаждается звуками, видом и ощущениями, настойчиво обводит поддающиеся мышцы, растягивает. — Наша физиология немного отличается, — хнычет от стимуляции, но отвечает. — Мы способны размножаться только при соитии с человеком, между собой нет. Наша популяция не такая большая, как вы думаете, поэтому природа позаботилась о том, чтобы принести потомство могли не только женские особи, но и мужские. — Хочешь сказать, что ты можешь забеременеть, если я кончу в тебя? — эта мысль обдаёт жаром внутренности. — Да, — стонет вновь высоко, когда парень вводит второй палец и становится куда нетерпеливее. — Ты такой удивительный, моё наказание и моя награда, — кусаче целует разбухшие губы. Чонгук с нажимом водит двумя пальцами внутри, разводит на манер ножниц и добавляет третий, параллельно вылизывая с жадностью чужой рот. Терпения не осталось совсем, ни у одного, поэтому пальцы слишком быстро заменяются членом и ни о каком щадящем темпе речи не идёт. Чонгук сам стонет гортанно, стоит только оказаться внутри теплоты по основание. Он втрахивает парня под собой в старый матрас и трюм незамедлительно наполняется звуком хлёстких шлепков и громких отчаянных стонов. Крупная головка, жаждущая разрядки так долго, таранит уже чуть увеличенную простату сирены, смазка едва не брызжет во все стороны от силы фрикций в погоне за удовольствием, которое не заставляет себя долго ждать. Они изливаются оба на последних особо глубоких и жёстких проникновениях. Чимин марает свой живот, а вот Чонгук спускает всё до последней капли глубоко в чужое нутро, прекрасно осознавая последствия. Чимин натурально плачет от переизбытка эмоций, от осознания и вообще от всего сразу. Чонгук сцеловывает хрусталики слёз, пока не спеша покидает разнеженное тело. Он укладывается рядом и сгребает своё счастье в охапку. Сирена утыкается влажным носиком ему в шею, где уже багровеет им же поставленный засос. Чонгук даже не напрягается, когда по помещению летят первые ноты. Голос такой чарующий, невообразимо нежный. Он готов слушать эту песнь часами, она до дрожи, до самых отдалённых струн души, но по-настоящему магического воздействия, как раньше на него не оказывает. Чонгук чувствует, как корабль начинает кренить в сторону. Они развернулись, судно возобновляет ход уже в обратную сторону. — Что происходит? — спрашивает, когда Чимин прекращает петь. — Я заставил их сменить курс, они везут нас домой, — улыбается уголком губ. — Почему я не присоединился к ним? — Потому что больше ни одна сирена над тобой не властна. Мой первый добровольно подаренный тебе поцелуй тебя от нас защищает. Ты мой, и никто не вправе причинить тебе вред, даже я сам. — Ты выбрал меня ещё тогда? — удивляется. — Ты особенный человек, потому что мой, для меня. Я почувствовал сразу. — Любовь моя … — шепотом с последующим сладостным поцелуем. — Мы возвращаемся на остров Миноа. Это мой дом и я хотел бы, чтобы отныне он стал нашим. — Разве так можно? А как же остальные? — У остальных тоже есть семьи. Путешественники и мореплаватели оставались у нас добровольно, если хотели, если находили любовь. Если же нет, они уплывали и забывали о том, что здесь были и что видели. Мы не убиваем всех подряд, лишь тех, кто приходит к нам явно не с миром. Все эти истории слагаются нами же, сиренами, живущими среди людей, дабы тех, кто захочет за счёт нас поживиться, было меньше. — А я всё гадал, откуда же все эти слухи, — хмыкает. — Так ты останешься со мной? — в синеве глаз виднеется страх. — Всегда рядом, любовь моя, отныне и навсегда только рядом, — Чонгук вновь тянется за поцелуем, губами чувствует чужую улыбку и сам не может сдержать своей. — Что будем делать с командой? — интересуется Чимин, спустя время в тёплых объятиях. — Отпусти. Их всё равно не ждёт ничего хорошего по прибытии. Король с них шкуру спустит и поделом. — Мудрое решение, — кивает в согласии. — Чем займёмся в пути? У нас куча свободного времени до прибытия. — Спой мне. Я готов, кажется, веками слушать голоса твоего чарующую песнь.