В году так семьдесят-лохматом..

Весной 1979 года, в дни, когда весна была не только на календарях, но и в пыли, которую машины начинали гонять по улицам вместо слякоти, полицейские взвода «Б» дорожной полиции штата Невада, проходили диспансеризацию в местном военном госпитале. До аварии с семнадцатью жертвами на восьмидесятой трассе остается пол года, и в участке тишина и покой. Для полицейских диспансеризация означала одно — придется снова спотыкаться о болтливых кандидатов, толпиться в очередях к уродливым, желтым кабинетам — не беленым, наверно с тех пор как казнили Розенбергов — и не менее уродливым медикам. У кого-то появятся проблемы, а у кого-то диета. Мэл Голливуд в очередях не стоял. Возле кабинета 117 никогда не бывало очередей. Когда Мэл думал об этом ему вспоминались циничные слова отца, которые он повторял всякий раз видя лихачей, когда отвозил маленького Мэла в школу; «Торопиться ни к чему. На тот свет принимают без очереди» Специалист по сотрудникам с особым статусом здоровья, обитатель кабинета 117, он-же Дункан Тиззер и сам был достаточно циничным. Всю молодость он проработал патологоанатомом где-то на севере Невады. Потом что-то потянуло его на ступень ниже — в судебную медицинскую экспертизу. И теперь, годы седых висков, кризиса среднего возраста и глубоких морщин он доживал на лучшем из худших рабочих мест: теперь он занимался тем, что сортировал трупы и подписывал им справки. Дункан Тиззер мог-бы написать собственную «Божественную комедию», где ад состоял бы из трех ярусов; патологическая анатомия, судебная экспертиза и профессия, название которой никто и никогда не говорит полностью. Мэл Голливуд думал обо всем этом смотря в бездонные серые глаза Дункана и видя в них отражение всех трех ярусов его персонального ада. А Дункан смотрел на него, и собирался говорить, как говорит человек, который большую часть жизни занимался двумя вещами: а) ковырялся в трупах, и б) сообщал пациентам, что у них рак. — Чтож, господин Голливуд, — он хлопнул в ладоши, — скрыть запах вы все еще можете. Но не более. А то, что вы пользуетесь тональным кремом и губной помадой бросается в глаза куда раньше чем грязные волосы. Уж поверьте. Голливуд вжался в плечи, ему захотелось провалиться сквозь землю. Но без подписи в форме он этого сделать не мог. — Надеюсь вы понимаете к чему я клоню. Ни тональный крем, ни дешевый одеколон от которого свербит в носу не скроют шмотей кожи, когда она начнет отваливаться как старые обои со стен во влажную погоду. А она начнет, поверьте. Ваш срок годности на исходе. Это, возможно последний год, когда я ставлю свою подпись в столбце «А». Надеюсь вам не слишком удобно носить погоны, потому что скоро придется их снять. На следующий день, в комнате отдыха взвода «Б» Мэл занимался тем, чем занимаются все и всегда: притворялся, что у него все хорошо. — Ты злишься! — торжествующе кричал он, будто наконец довел Далласа Гарсиа до точки кипения, и победно развалился на диване. — Нихрена я не злюсь, — прохрипел Даллас когда ему на колени водрузились огромные ножищи сорок-последнего размера. — Ты злишься. — Нисколько, — хрипит Даллас еще натужнее, пытаясь спихнуть с себя нелицеприятную половину Мэла. — Злишься. — Еще раз повторяю, специально для тебя, щенок: я не злюсь! — Злой как черт. Потому что с треском проиграл пари, — Мэл заложил руки за голову, — я же говорил, что у Пинки книжная зависимость. А ты всё саморазвитие, да саморазвитие…кто вообще в здравом уме занимается саморазвитием? Шарики за ролики у него, вот и всё! Тут входная дверь гулко хлопнула. Фигура у порога стояла угловатая, озлобленная, с книжкой в руке. Как любил говорить Дороти «квадратная». — Привет, Пинки, — Мэл помахал ему рукой, — А мы тут как раз о тебе говорили. Только хорошее. Честное слово. — Да? — Пинки метко выплевывает зеленый комок табака в урну всем видом показывая, что с радостью плюнул бы Мэлу в рожу, — надеюсь сержант тоже скажет тебе только хорошее. Он хочет видеть тебя на ковре. Бегом! Даллас вдруг мрачнеет. Надевает очки для чтения и утыкается носом в первый попавшийся журнал из тех, что принес Лимо чтобы было интереснее гонять шкурку в туалете. Он догадывается о чем пойдет речь в кабинете Дороти. Делегация с цветами из столичного телевидения. Пропади она пропадом. Здоровенная голова Мэла всовывается в дверь кабинета сержанта Дороти ровно через 2 минуты после того как ей хлопнул Пинки. -! Buenos dias, sarge! — Проходи, садись, Голливуд. Светлая, лысеющая головушка Дороти весил столько же, сколько весил Мэл, но был почти на метр ниже его. — Вы прекрасно выглядите сегодня, сэр. Новая прическа? — Голливуд сядь! — он не кричал. Но высокие нотки в голосе улавливались. Мэл тут-же посерьезнел. Он еле уместился на стуле напротив Дороти, колени все равно торчали над столешницей. Сержант долго молчал массируя переносицу. Он всегда делал так прежде чем сообщить что-то нехорошее. На самом деле, работая в большом коллективе замечаешь, что у многих людей есть странные привычки. Лимо, например всегда выпивал стакан воды из кулера после того как плакал. А плакал он часто — именно ему чаще всех приходилось отскребать потроха с асфальта и засыпать лужи крови песком. — Завтра приедут репортеры из Карсон-Сити, — резко начал Дороти и снова замолчал, почти на минуту, тарабаня ногтями по столешнице, — хотят снять сюжет о том, как мы неделю назад помогали шерифу Скоттиш изловить ту акушерку-наркоманку, которая воровала тестируемые препараты из больничного склада. Помнишь? Она задушила двух младенцев и пыталась скрыться на угнанной машине своего любовника. — Помню. На суде говорили, что от передозировки адаптола у неё начались галлюцинации. Ей показалось, что у младенцев изо рта выползают пауки, — ответил Мэл так, будто проходил тест на память. — Ну вот. Сюжет должен попасть в новости по федеральному. Всего несколько минут ленты, но снимать они будут целый день, как обычно. Потом еще один день склеивать вырванные из контекста фразы чтобы выставить нас идиотами. Видит Бог, никому из нас нет особого удовольствия от этого визита благородства, — Дороти снова затих глядя в окно. Он так и не придумал как присовокупить эту мысль к последующей, поэтому просто поставил Мэла перед фактом, — у тебя оплачиваемый выходной на три дня. Воскресенье включительно. И не появляйся в расположении взвода до вторника. — Что? Это еще почему? — Голливуд, не валяй дурака. Ты уже не маленький, — каламбур получился сам собой, но Мэл его не заметил, — они не хотят чтобы люди видели, что в нашем взводе щеголяют.., такие как ты. Мэл насупился. Он был полностью уверен, что репортерам плевать. Нет, даже не так! Их хлебом не корми — дай поймать в объектив какую-нибудь диковинку. Этого не хотел сам сержант Белый Воротничок. Если живешь в той части Америки где нет расизма, предвзятости и дискриминаций, то это означает лишь то, что вместо «Нигер, краснокожий, мертвяк, трансуха, ведро с гвоздями» нужно сказать «такие, как ты.» Так и работает демократия. Проходите, дети! И посмотрите на настоящую справедливость. Возможно вы смотрите на последнюю из этих редких тварей. Все что мог сделать Мэл Голливуд это насупиться. Любая серьезная стычка с начальством будет стоить ему спасительного статуса «А». — Но они наверняка знают по документам наш состав. Да и.., Орвилл, м-6, он тоже числится за нашим взводом. И Лена. Они что, тоже получили оплачиваемый выходной? — Лена уже НЕ ЧИСЛИТСЯ за нашим взводом, — с явным раздражением уточнил Дороти, и впервые посмотрел Мэлу в глаза, — уволена за превышение скорости без надобности. А м-6 постоит в гараже изображая элемент пейзажа. «Серьезно?» едва не вырвалось у Мэла. Он едва смог подавить этот инфантильный позыв. — Я понял, — кивнул Мэл поднимаясь со стула, — да, я все понял. В конце концов, все любят выходные, верно? Когда Мэл выходил, на то короткое мгновение пока дверь была открыта, в кабинет донеслись отголоски песни Элвиса Пресли «Hound Dog». Здорово орет патефон. Надо бы сказать парням чтобы прикрутили. Иногда Мэл Голливуд спрашивал себя; как так вышло, что он превратился в одну из грязных тайн взвода «Б»? Одну из тех, что прячут за занавеской, когда кто-то стучит в дверь. Или отправляют в оплачиваемый выходной. (В самом деле, старина Элвис, никто иной как собака так никогда и не поймавшая кролика. Вот он, Мэл, кто он есть на самом деле!) А вышло так, что он умер. А Даллас Гарсиа смалодушничал. Когда Мэла Голливуда хоронили, сержант Дороти наказал его напарнику, Далласу Гарсиа положить неразменную монету ему под язык, когда будет прощание. От греха подальше. Он всегда проделывал это сам, когда хоронили полицейских взвода «Б». В тот раз не смог. Нужно было ехать в «Штат». Туда где люди потолще, сидящие на креслах повыше вытряхивали из таких как Дороти душу за лишнюю копейку потраченную на нужды взвода. Каким-то образом живодерня в «Штате» и похороны Голливуда выпали на один день. Как некстати. Дороти пришлось просить Гарсиа страховать взвод от непредвиденных последствий смерти молодого сотрудника. Старина Даллас никогда раньше не подводил. Похоже, это был первый раз. Дороти убедился, что поговорка «Если хочешь сделать что-то хорошо, то сделай это сам.» существует не просто так. Мэл успел проработать во взводе всего два года. Он любил свою работу. И видел ее глазами молодого стажера, для него она все еще была романтичной и благородной. Он был одним из тех мальчишек, которые никогда не становятся мужчинами. Растут и не взрослеют. И в 40 лет с удовольствием потыкают мертвого опоссума палкой. На пикниках в день труда он любил помечтать о том, что умрет какой нибудь геройской смертью. Закроет Далласа от пули, или что нибудь такое. Обязательно со взрывами и злодеем лайми. И Даллас каждый раз бил его промеж глаз ребром ладони. Геройской смерти Голливуду не досталось. В 21 год Мэл был 2 метра 10 сантиметров в рост. И больше не рос. В этом возрасте его хрящевые пластинки срослись и кости перестали увеличиваться. Однако нездоровому гипофизу это ни о чем не говорило, и он продолжал производить гормон роста лошадиными дозами. Вместо костей на это безобразие начала реагировать печенка Мэла, кисти его рук продолжали расти, а стенки сердца утолщались. Нагрузка на сердце при таком росте и так была не шуточной, а когда начали утолщаться сердечные мышцы Мэл стал жаловаться на боли в груди, которые усиливались по ночам. Обратиться к врачу он не успел. Он умер тихо, на переднем сиденье м-6. Потянулся за солнцезащитными очками на панели, но так и не дотянулся. Гарсиа иногда вспоминал урок биологии в 4 классе, когда думал о Голливуде. Симпатичная учительница попросила всех сжать пальцы в кулачки, потом разжать. Сжать. Разжать. Смогли бы вы повторять это движение в течении десятков лет? Нет? А ваше сердце именно этим и занимается. Вот так. Сердце Голливуда больше не могло сжимать пальцы. Они стали слишком толстыми и огрубели. У м-6 началась истерика, когда он понял, что Мэл не потерял сознание, а отправился прямым рейсом к праотцам. Одна из страшнейших истерик за всю его жизнь. Привыкая видеть таких, как м-6 по телевизору и на страницах журнала частенько забываешь о том, какие они на самом деле здоровенные. И опасные в неконтролируемом состоянии. М-6 бился, дергался, мотал круги, орал что-то несвязное перемежающееся визгом шин. Наверняка и сам не понимал что именно. Полицейские попросту боялись приблизиться к нему чтобы достать тело. А Голливуд уже остыл. Его мочевой пузырь опорожнился прямо на водительское сиденье. Как и любой «Форд галакси 500» работавший в полиции достаточно долго м-6 знал, что такая гадость никогда не вымывается до конца. Запах остается, хоть ты спиртом трави. Вот о чем он думал в те минуты: смерть Голливуда собиралась остаться с ним навсегда. А это куда хуже призраков блюющих и ссущихся пьяниц на заднем сиденьи. Успокоить его удалось только стробоскопом. Гарсиа успел полюбить мальчишку. На похоронах он плакал. И не смог положить пенни Мэлу под язык. Вместо этого сунул его в карман пиджака. Сержант Дороти узнал о том, что Далласу нельзя доверять, когда во время ночной смены, через два дня после похорон, Мэл Голливуд вломился на территорию взвода как чудовище в рваном драповом пиджаке. Он влетел в кабинет сержанта бледный, грязный, дерганый и навис над Дороти прямо как полицейский вернувшийся с того света. Совсем как живой; тот-же небритый англо-саксонский подбородок, те же живые глаза, вечно жирные волосы, теперь в земле и деревянных щепках. Только амарант вторкнутый Далласом в нагрудный карман Мэла завял и превратился в серую паклю. (Очень символично, лживый ты сукин сын, подумал Дороти). Пальцы его были разодраны до костей. Бледное мясо смещалось с грязью и щепками. Дороти представилась картина, как Мэл скребется о деревянную крышку гроба, как собака о запертую дверь кухни, в полной тьме. Пыхтит, скулит, ничего не понимает, сдирает щепки ногтями, а кровь не льется. Ее уже ничего не выталкивает. Хорошо что Мэл был идиотом, не знал как проводятся вскрытия. Наверняка он и не догадывался что череп его был набит картоном, а мозг покоился где-то под "Y"-образным разрезом на груди, среди взболтанных потрохов. «В голове моей опилки, да, да, да.» Дороти побледнел. Еще немного и он начал бы хвастать харчами. Надо было хоронить в закрытом гробу. Тоже надежное средство, подумал Дороти, а вслух только прохрипел: «Нежити мне в офисе только и не доставало.» «Пожалуйста, скажите что я все еще профпригоден!» — у Мэла тряслись изодранные руки, на стол сержанта с них сыпалась свежая могильная земля. Дороти по обыкновению долго молчал. И смотрел на что-то необъяснимое загородившие ему свет от плафона. Перед ним предстала истинная сущность патрульного Мэла Голливуда. Без прикрас и юношеской бравады. Никчемный человек, у которого нет ни семьи, ни жизни как таковой. Одна лишь работа, за которую он всегда был готов лечь костьми, прости Господи. «Вы что, призрака увидели?» — фыркнул Голливуд. И на смену ступора пришла злоба. Утром сержант поволок грязного почти-как-живого Голливуда в военный госпиталь едва не за ручку. Специалист по сотрудникам с особым статусом здоровья, о существовании которого Мэл впервые услышал, основательно осмотрел Голливуда и подписал ему непонятную форму, которую Мэл впервые видел. Кабинет 117 находился в самой заднице здания. Мэл никогда не видел возле него очередей. Лаконичная надпись на табличке на двери: «СПССОЗ» как и ручная приписка снизу — « Осторожно! Дверные доводчики сломаны, берегите пальцы!» ничего не говорила. И внутри кабинет не был похож на другие: ни единого плаката пропагандирующего здоровый образ жизни и регулярное мытье рук, никаких шкафчиков с инструментами. Только один плакат на дальней стене гласил; «Классификация сотрудников с особым статусом здоровья». Значительно позднее во взводе появится Лена Берковец. Лена с дыркой от пули во лбу, в которую можно сунуть мизинец. И объяснит, что кабинет 117 больше принадлежит политике чем здравоохранению. Голливуд попал под статус «А». Специалист, обитатель кабинета 117, он же Дункан Тиззер подписал форму и укоризненно посмотрев Голливуду в глаза тихо произнес: — Сочувствую. — Чему? — удивился Мэл и широко улыбнулся так и не дождавшись ответной улыбки. — Видите ли, господин Голливуд, — сказал Дункан, сцепляя пальцы замком на груди, — мы живем в мире, где Иисус Христос был обычным человеком, из плоти и крови. Человеком, который совершал ошибки. В один прекрасный день он оговорился. И вместо «Лазарь, иди вон», произнес просто «Иди вон». И из могилы вышел не один Лазарь. До сих пор люди порой слышат голос господень и возвращаются с той стороны. — Ведь это прекрасно! — В каком сраном месте это «прекрасно»? Улыбка исчезла с лица Мэла так-же быстро как и поэтические интонации из голоса Дункана. — Сейчас вы не прекрасная, окутанная романтизмом Эвридика. Вы — цыпленок Майк, которому отрезали башку, а он какого-то хрена еще бегает и гадит. Вы — монстр Франкенштейна. Жертва, в которой никто не видит жертву. Насколько помните, Виктор Франкенштейн возненавидел свое творение. С этого дня, господин Голливуд вас ненавидит сам Господь Бог. Но что куда важнее, и все прочие его творения вас ненавидят, — Дункан понизил голос до шепота, — поверьте, сержант Дороти продемонстрирует почему вашей ситуации стоит сочувствовать в первые месяцы после вашего восстановления на службу. С этими словами Мэл впервые увидел круги ада в глазах Дункана. Но все случилось именно так, как он предвещал. Мэл начал догадываться обо всем, когда увидел, что на собрании сержант Дороти долго массировал переносицу прежде чем объявить о возвращении Мэла Голливуда. И чем дальше, тем больше Мэл понимал, что такое персона-нон-грата. Спустя семь лет после того как Мэл Голливуд обманул смерть, и спустя год после того как его спрятали за ширмой от репортеров из Карсон-Сити, из радио-приемника на столе сержанта Дороти стелились слова песни «Hound Dog» Элвиса Пресли, а Мэл смиренно сдал значок и ушел хлопнув дверью. У Далласа начали появляться первые признаки брюшка и морщин. Пинки справился со своей книжной зависимостью. А чудовищная авария в центре Элко уже забылась. Не осталось ничего ни от автобуса, ни от груженного кирпичами грузовика. Темно-бурые следы 16-ти школьников и одного водителя смыло первым дождем, а песок, которым засыпали кровь разнесло ветром по всей Неваде. Лимо давно выпил свой стакан воды из кулера. Единственное, что могло напомнить об аварии — сглаженные вмятины в асфальте и груда битого кирпича на обочине, у которой постоянно валялись венки и мягкие игрушки. Мэл не любил гулять под дождем. Поэтому уселся на первой автобусной остановке, которую повстречал. Ему некуда возвращаться. Взвод «Б» больше не его взвод. Одного взгляда на Мэла достаточно, чтобы понять — он «не такой». Больше нет. Высокий и все равно теряется за спинами других. Смотрит на серую массу занятых, счастливых людей. С завистью смотрит. И тоже хочет платить ипотеку, и жаловаться на жизнь в дешевом кабачке с коллегами, играть в гольф с начальником, извиняться перед сыном, за то что не смог появиться на игре младшей школьной лиги, работа не позволила. Из всей роскоши нормальной жизни у него есть только ипотека. И дергающийся от растерянности и тупой злости глаз. Он натягивает поля шляпы до носа, и думает, что люди ничего не заметят. Люди замечают. — Сынок? Голливуд поднял глаза и увидел Далласа Гарсиа. В гражданском, уставшего, с красными глазами. Из-под его шляпы торчат пряди кудрявых седых волос. — Салют. — И что заставило тебя думать, что изображать памятник самого себя — хорошая идея? — Я потерялся, Дэл. Совершенно потерялся и не знаю что мне делать, — Мэл шмыгнул носом, — видишь ли, от меня оторвали половину. И я даже знаю где она. Во взводе «Б». Но вся ирония в том, что я не могу пойти и забрать ее. Теперь я на всю жизнь «полтора землекопа». Я ничего больше не умею делать, понимаешь? Гвоздь на выставке. Гвоздь, которому предстоит заржаветь от стыда и безделья. — Только пообещай мне, что не будешь пытаться лезть в дела полиции, ладно? С одной стороны это было грубо, и слишком холодно. Даже для Гарсиа. С другой — абсолютно справедливо. Ведь Голливуд больше не является членом большой и дружной полицейской семьи. Больше не носит серую форму. Теперь он не патрульный Голливуд. Даже не «просто Голливуд». Теперь он еще один Джон Кью. — Обещаю. Мэл многое умел делать. Он мог бы стать кем угодно. Грузчиком, железнодорожником, автомехаником (м-6 не даст солгать). Но он не хотел этого слышать. — Ты еще не думал над тем, чтобы стать частным детективом? Мэл фыркнул. — Может мне еще нацепить рейтузы и стать местным супергероем? Он уже перестал смотреть на работу полиции глазами стажера. Она более не казалась ему такой благородной и романтичной. — Дай себе шанс, сынок. Ты достаточно протаскал серую форму. — Все равно. Нужны хотя-бы связи в полиции, — Мэл поднял ногу на скамью и уткнулся носом в колено, — а в "Б"-шке меня уже давно перестали принимать за своего. У Пинки начинается тик, когда он меня видит. — Пока я жив, сынок, у тебя будут связи в полиции. Гарсиа протянул Мэлу руку. Мэл долго на нее смотрел. Потом рассмеялся. Даллас слегка улыбнулся, потом рассмеялся и он. Насколько Голливуд помнил, это первый раз, когда он видел Гарсиа смеющимся. Из открытого окна проезжающей мимо «Джетты» прогремела музыка. Мэл уже запомнил ее название. Hound Dog.