Останется навсегда

      Он, такой близкий и непостижимо далёкий, сидел прямо напротив него. Чёрные и глубокие, как воды ледяного океана, глаза скользили по лицам собравшихся друзей в его собственной гостиной. Угольные кудри пушистых волос прятали насмешливый взгляд от внимательных ореховых глаз, украдкой смотрящих на него.       Чимин, возможно, был слишком очевидным. Вероятно, абсолютно каждый в гостиной знал о нём больше, чем он хотел бы думать.       Больно.       Больно быть влюблённым в человека, твердившего недавно, кажется, недели две назад, совсем не трезвым голосом: «Ты такой хороший друг. Мне так повезло с тобой». Больно отправлять «спокойной ночи, хён» в общем чате перед сном, одиноко засыпая в холодной постели с чётким в голове: хочу, чтобы Он был рядом. Больно, когда, пошатываясь от выпитого алкоголя, Он тянется обниматься на прощание, прижимая к себе крепко и шепча, что будет ждать новой встречи. Больно улыбаться и стараться делать вид, что всё в порядке, что, нет, полгода назад, когда Он заснул у Чимина на плече, крепко обнимая и бормоча, что любит своего доброго мелкого безумно, его сердце не стало биться на один удар реже.       — Чимин? — вопросительно-наглый тон и приятно тяжёлая рука на худом от постоянных диет плече.       Чимин упустил момент, когда Он успел переместиться со своего далёкого места в кресле-подушке, стоящего на полу, к нему, одиноко сидящему на узком диване.       — Подвинься, пожалуйста… — протискиваясь рядом, шепчет Тэхён, укладываясь головой на удобное и тёплое плечо.       Горячее дыхание щекочет шею, а губы, чертовски красные после острых закусок, почти касаются шеи. Чимин старается не смотреть. Пятнышко от томатного соуса на белой и широкой, совсем недавно выстиранной, футболке намного интереснее, чем сам хён.       «Не спи только, пожалуйста. Не засыпай, хён…» — кричит разумный голос, пульсирующей болью отдаваясь в голове.       И правда, хён, не спи, зачем же. Зачем тебе, такому взрослому и опытному, засыпать на плече своего мелкого, думающего о тебе далеко не детские вещи. Зачем смотришь так, что кровь в щеки алым смущением ударяет, заставляя отвернуться в спешке, не смотреть в глаза? Зачем ты, хён, обнимая крепко, сердце разбиваешь вновь и вновь. Ну же, хён, зачем?       Чимину кажется, что друзья всё знают. Щёки красные от смущения, блестящий шальной взгляд, скачущий по их лицам напротив — чиминовы мысли слишком очевидны. Почему молчат?       — Надо бы за пивом ещё сходить… — прерывает размышления голос друга Тэхёна, заставляя вздрогнуть.       — Вы уже? — низкий голос раздаётся рядом, горячее дыхание колючками тревожит кожу. — Я скину тебя с дивана, Джин-хён! Только попробуй заснуть.       Уже пьяный Сокджини-хён, хороший друг и коллега Тэхёна, говорит что-то, смеясь. Чимин тонет и не слышит, тонет в вязкой жидкости смущения, что щупальцами тянет вниз ко дну. Он не должен думать о губах своего хёна.       — Пойдём? — длинные пальцы, что сняться в таких неприличных снах, сжимают ладонь, тянут на себя.       Кивок.       А пальцы продолжают держать.       Держат до самой прихожей, отпускают, только чтобы снять и подать младшему зимнюю курточку, надеть своё пальто, длинное и чёрное, а после снова взять, переплетаясь с чужими.       Холодно. Воздух кусает горящие смущением щёки, на ресницах пар от дыхания застывает мелким белёсым бисером, но пальцам тепло. Хён, такой красивый хён, в длинном утеплённом пальто, держащий сигарету в свободной руке, греет чужие пальцы, рассказывая о прошедшем рабочем дне.       Чимин кивает, мычит согласно, когда хён негодует на ленивых сотрудников его отдела, выдыхая недовольно.       Чимин думает, что его хён крутой. И работа у него крутая, и квартира, и машина — всё у него крутое. Ему кричать хочется всем подряд, что он гордиться своим хёном безумно. «Давай, мелкий, я верю в тебя. Справишься обязательно…». Не справился. Незачёт. Чуть-чуть не хватило до глупого «удовлетворительно». Хён тогда, помнится, потрепал по голове грустно, говоря, что ты, мелкий, наверстаешь ещё всё. Стыдно. Стыдно было, да, этому глупому мелкому, что такому любимому хёну даже в учёбе не соответствует. А как же был рад этот самый хён, когда он, Чимин, позвонил на радостях, радуясь зачислению в желанный университет.       Тепло, такое нужное, щекочет замёрзшие щёки. Тэхён открывает дверь круглосуточного, держит, пропуская внутрь. А хён такой красивый и высокий. Чимин чувствовал себя по-настоящему мелким, когда в очередной раз смотрел снизу вверх.       — Хочешь что-нибудь? — заботится привычно. Яркие наклейки упаковок вспышками мелькают перед глазами, но жадный взгляд всё ловит черты любимого хёна.       Качает головой в отрицании, шепча тихое «спасибо». Хён кивает озадачено. Тяжелая рука опускается на спину, направляя в нужную сторону. Щёки снова жжёт.       — Останься у меня сегодня… — говорит тихо и неважно, как говорят обычно о погоде. Пальцы хёна подцепляют упаковки с бутылками пива, переставляя в продуктовую тележку.       — Зачем, хён? Мне недалеко, — неуверенно. Как можно быть уверенным, когда внимательные глаза смотрят пристально, внимая каждой чужой эмоции.       — Поздно, мелкий, — шёпот недовольный, — провожу тебя потом.       Зачем, глупый хён? Не надо провожать. Не слушай глупого Чимин-и совсем. Зачем слушаешь? Мелкому целовать тебя хочется, неважно где: что здесь, что дома у тебя, на узком диване. Везде хочется.       Железо баночек стучит и бьётся друг об друга, когда хён, закурив новую сигарету, вышагивает рядом.       Теперь не так уж холодно. Внутри-то холоднее. Тэхёновы пальцы снова оплели худую маленькую ладошку, делясь своим теплом.       — Чимин? — серьёзный взгляд пугает.       Почему остановились?       Он смотрит внимательно, вглядываясь в лицо напротив. Мелкий думает, что любит хёна до жалких слёз, до судорожных всхлипов, до…       А хён…       Хён целует.       Тянет на себя немного резко, свободной рукой в шею вцепляется, голову наклоняя и к губам приникая.       Жарко. Хён целуется грубо и настойчиво, проводит рукой по осветлёнными волосам, сжимая у корней.       — Мелкий…       А мелкий плачет. Любит сильно хёна своего, потому и плачет.       До пепла сгорает от страсти и желания. Сам хён, такой далёкий и крутой, такой взрослый и красивый, целует его, мелкого.       Всхлип.       — Глупый… — любимые руки прижимают крепко, обнимая.       Где они?       Чимин не помнит. Не помнит, как дошёл домой. Не помнит, как хён шептал ему успокоительное что-то, прижимая к себе близко-близко у самой двери его большой квартиры.       — Останься, — Тэхён садится рядом, прямо на пол, закидывая руку мелкому на шею, прижимая к себе крепче.       И спорить как-то совсем не хочется. Останется. Навсегда останется.       Всегда рядом с любимым хёном будет. И позже обязательно в тишине ночи расскажет Тэхёну, как он, мелкий, любил и плакал. Хён тогда прижмёт к себе как можно ближе, шепча на ухо, что мелкий очень глупый.       — Глупенький… Какой же глупенький… — проговорит тихо в самую макушку, прижимаясь.       Хён, вообще-то, тоже плакать может. Тоже может любить сильно, любуясь мелким каждый раз: с пятном томатного соуса или в помятой футболке после сна — всегда красивый.       Чимин уверен, что любит хёна больше всех.       Тэхён скажет ему, целуя горячо и страстно, что его мелкий был всегда умнее хёна.