Двести с небольшим

      Это утро ничем не выделяется из пары сотен тех, в которых Питер Паркер был безусловно, безоговорочно счастлив.       До поездки в МТИ остается совсем немного времени, и он старается быть рядом с Тони как можно чаще. Ночует на Базе, тренируется рядом, напрашивается на совместные патрулирования. Просто потому что душа остро чувствует скорое расставание и заранее начинает болеть.       «Он — миллиардер, — раз за разом, напоминает себе Питер. — Для него не составит труда оплачивать хоть еженедельные перелеты до Нью-Йорка и обратно. Мы будем часто видеться».       На секунду становится легче, а потом тоска возвращается, и Питер старательно жмется ближе. Подставляется под любую, даже мимолетную ласку, греясь в своем невероятном счастье.       Чуть больше двухсот дней назад он первым поцеловал Тони Старка и — о чудо — получил ответ. Это уже само по себе нереально. Как во сне, который почему-то все длится и длится, и, глядя в ласковые темные глаза Тони, Питер ни за что не хочет просыпаться.       Они скрывают свои отношения очень тщательно. И дело даже не в том, что Тони уже тридцать пять, а потому, что не хочется выбираться из этого маленького уютного мира, в котором они только друг для друга. Когда, оставшись наедине, он обнимает его, крепко прижимается, ловит губами горячие поцелуи, а душа тихо звенит от переполнившей ее любви.       — Я тебя больше не люблю, прости, — спокойно говорит Тони одним ясным утром на излёте лета.       Питер замирает и непонимающе оглядывается. Тони стоит у окна и на Питера даже не смотрит.       — Что? — голос не слушается, потому что так много слов, вопросов теснится в голове, что они застревают, мешая друг другу.       — Я не люблю тебя больше, Питер. Лучше все закончить сейчас, пока ты не уехал. Было бы неправильно давать тебе надежду, или прекращать наши отношения по смс. Прости меня. Следовало сказать раньше.       Питер молчит, комкая в руках так и не надетую кофту. Тупо разглядывает кровать, на которой они оба проснулась этим утром. Наверное, нужно спросить что-то ещё? Например причину, по которой его разлюбили. Хотя разве она существует? Любовь либо есть, либо её нет. Невозможно заставить Тони любить его, на самом деле, стоило быть благодарным уже за те двести с небольшим дней счастья.       «Я больше не люблю тебя», — говорит Тони. А у Питера умирает душа.       Собирая свои вещи, он так больше и не придумывает, что сказать. А Тони так и не поворачивается к нему от окна, разглядывая бог знает что за горизонтом. А может быть, просто больше не хочет на него смотреть.       Откуда у него тут столько вещей?       — Надеюсь, между нами сохранится прежняя дружба? — Тони нагоняет его уже у лифта, решительно разворачивает к себе лицом. — Я хочу чтобы ты знал, что по-прежнему можешь обратиться ко мне с любой проблемой, и я ее решу. Пообещай мне, Карапуз.       Питер вздрагивает от прежнего ласкового прозвища, и кивает. Говорить он пока не может, двигается — на автомате, с отстранённым удивлением подмечая, как ловко у него выходит. Может быть, нужно было кричать, закатить истерику, громко требовать объяснений, но как это возможно, если умерла часть тебя? Он даже не чувствует боли, хотя это, наверное, хорошо.       Уже выйдя из Башни, Питер понимает, что оставил в мастерской свой костюм Человека-паука. Они вчера — подумать только, всего лишь вчера! — собирались вместе немного обновить его, да так и забыли на рабочем столе.       Питер за ним не возвращается.       Едва увидев его лицо, тетя обнимает покрепче, убеждая, что все будет хорошо. Он ей не очень верит, но кивает, слушая о том, что время лечит, а в колледже у Питера начнется совсем другая жизнь.       Он уезжает через четыре дня, так и не прикоснувшись к оставленному на кровати пакету с обновленным костюмом. Питер не знает, чего теперь хочет в жизни, но ни за что больше не наденет этот чертов костюм.       Учеба действительно отнимает все силы и свободное время. В первый год Питера это даже радует — чем меньше остается времени на мысли, тем лучше. У него появляются новые друзья, он на хорошем счету у преподавателей и активно занимается волонтёрством, неожиданно открыв для себя, что помогать людям можно по-разному, и не всегда для этого нужен супергейройский костюм. Хотя иногда ночью так и тянет вылезти в окно, поймать поток свежего ветра в лицо, выпуская липкую струю паутины, зная, что она точно не подведёт. Питеру снится небо и ночные огни Нью-Йорка даже чаще, чем он может себе представить.       Тони ему не снится.       И это Питера тоже очень радует.       Он не приезжает домой ни на зимних каникулах, ни на летних, отговариваясь перед грустной Мэй волонерством и большой загруженностью по заданиям. На самом деле, Питер, едва начав приходить в себя, не хочет снова скатиться в состояние годичной давности, поэтому первые каникулы, на которые он возвращается, наступают только через полтора года после поступления, перед Рождеством.       Дома ничего не меняется. Огни Нью-Йорка сверкают так же ярко, родной Квинс так же далек от автостанции, а в его комнате, кажется, не сдвинут даже стул. Мэй очень ждет племянника, приготовив ему удивительно дорогие подарки.       Тебя так давно не было, Пит, — вздыхает она. — Мне просто не на что было тратить деньги, и я решила тебя побаловать.       Питер смотрит на новенький ноутбук и телефон, и ему ужасно неловко все это принимать, но тетя неумолима. Пара недель пролетают неожиданно быстро, и он с удивлением понимает, что не хочет уезжать.       Питер начинает возвращаться домой каждые каникулы и праздники. Он забирает свой костюм и снова возвращается к патрулированиям. У него получается дышать полной грудью, улыбаться, а сердце больше не пропускает удар от любого упоминания о Тони Старке.       — Почему ты до сих пор не познакомил меня со своей второй половиной? — с каждым разом всё настойчивее спрашивает Мэй. — Тебе уже двадцать один!       — Может быть, потому, что ее нет? — пожимает плечами Питер. Он совершенно искренне не понимает, почему его нельзя оставить в покое.       — Но в твоём возрасте так быть не должно! — Мэй натирает стол до зеркального блеска. — Если это будет не девушка, а парень — я пойму. Это сейчас нормально, Питер. Ты все время занят учебой, совсем не развлекаешься и даже здесь, со мной, на каникулах — упрямо просиживаешь вечера дома!       — Вот закончу учебу и нагуляюсь. Осталось всего полгода и диплом защитить, — пытается отшутиться Питер. — А потом сразу во все тяжкие.       — Проклятый Старк, — срывается с ее губ едва слышно, а Питер замирает.       — Прости! — Мэй откидывает тряпку в сторону и подсаживается к нему ближе. — Я все понимаю, дорогой, но ты должен двигаться дальше. Ты можешь обмануть кого угодно, но я же вижу, что тебе до сих пор больно. Забудь ты уже о нем!       Это достаточно жестоко, учитывая путь, который проделал Питер, но он понимает, что Мэй искренне заботится о нем. Больше они к этому вопросу не возвращаются до тех самых пор, пока, полгода спустя, Питер не возвращается в родной дом с дипломом, огромными планами на будущее и по-прежнему одинокий.       Почти каждый вечер в их квартире начинают появляться всевозможные приятельницы тети Мэй со своими детьми. То, что это, преимущественно, девушки, Питер замечает не сразу, поглощённый работой и обустройством снятого буквально месяц назад отдельного жилья.       — Зачем ты это делаешь? — недоуменно спрашивает он, выпроводив очередную «потенциальную невесту». — Тебе не кажется, что моя личная жизнь — это мое дело?       — Уже наделал, — бросает Мэй и тут же виновато поджимает губы. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, милый.       Питер тоже этого очень хочет. Но что он может поделать, если его душа больше не отозвалась ни разу? Делать несчастным рядом с собой другого человека он не готов.       Постепенно он сокращает количество визитов к тете Мэй.       — Это ни в какие ворота, Питер Бенджамин Паркер! — шипит она на день благодарения. — Лили очень милая, светлая девочка, а ты на нее даже не взглянул! Мне хотелось сквозь землю провалиться, я не воспитывала тебя таким хамом!       — Прости, но я не просил искать мне девушку! — Питер срывается впервые, потому что навязчивая идея тети Мэй начинает переходить любые границы.       — Конечно! Ты же у нас предпочитаешь взрослых мужиков, как я могла забыть? Ну так найди себе хотя бы такого!       Это больнее, чем пощёчина, и слезы давно уже не застилали глаза. Питер и не помнит, когда плакал в последний раз, но родные люди на то и родные — всегда знают твои слабые места.       Он срывается в свою комнату, поспешно подхватывая сумку с вещами, захваченными для ночёвки. Оставаться теперь совершенно не хочется. Мэй нет в гостиной, и Питер замирает в нерешительности. Хочется хлопнуть дверью, но это же единственный его родной человек…       На столике пиликает ее брошенный телефон и острое суперзрение выхватывает сообщение на загоревшейся экране.       «Я составил завещание на имя Питера. Операция завтра утром».       Сухо и кратко. Очень в стиле владельца не подписанного, но знакомого до каждой цифры номера.       Питер не помнит, как добирался до Башни. Как ломился внутрь, не замечая, что двери для него все ещё открыты. Пятница приветствует его так же, как и пять лет назад, с секундной заминкой оповещая в какой больнице находится Тони Старк.       Тони его ждал. Питер и не надеялся появиться внезапно, зная насколько Пятница предана хозяину. Он толкает дверь люксовой палаты дорогой частной клиники и замирает на пороге рассматривая его, полулежащего на совсем не по-больничному огромной кровати.       — Почему? — сейчас, спустя пять лет вопросы больше не теснятся в голове. На самом деле, есть только один, ответ на который он хотел знать уже очень давно.       — Я решил, что так будет лучше. — Тони лукавит, Питер сразу это чувствует. Недоговаривает что-то очень важное, что-то ужасное, о чем он уже, кажется, догадался.       — Мэй? Не ври мне, пожалуйста, хотя бы сейчас, — Питер видит, как Тони отводит глаза и крепко сжимает челюсти. Очень хочется что-то разбить.       — Она сказала только то, что я и так знал, — вздыхает Тони. — Ты был так молод, у тебя впереди должна была быть вся жизнь. Я не мог… тормозить тебя. Заставлять чувствовать вину за то, что тебе захочется чего-то нового, кого-то нового. Мы договорились, что я освобожу тебя ото всех обязательств.       — Освободил? — почти шипит Питер. Ему так больно, как не было пять лет назад. — Вообще-то это называется «предал». Что ж вы о себе только и думаете? А меня спросить не хотели? Или я был слишком тупенький, чтобы принимать решения? Хотя, вероятно, был.       Кардиомонитор издает противный писк, и Тони морщится, прижимая ладонь к груди. Питер прослеживает взглядом кривую на мониторе и словно впервые видит бледную кожу и синяки под глазами. В палату врываются доктора, и он отступает.       — Пациент перенес инфаркт, на завтрашнее утро назначена операция, молодой человек, — доктор укоризненно смотрит на Питера. — Ему совсем нельзя волноваться.       — Это… — Питер пугается так ощутимо, что его ободряюще похлопывают по плечу.       — Операция серьезная, но прогноз благоприятный. Он передал, что вы можете остаться, если захотите.       Питер сидит в холле больницы всю ночь. Сил зайти в палату Тони у него нет — слишком много эмоций кипит внутри него и так трудно держать их под контролем. А когда приходит утро, устало идёт к дверям операционной.       Мэй приходит через два часа и тихо садится рядом.       — Я просила его о пяти годах. Всего лишь дать тебе время отучиться, повзрослеть. Боже, Питер, тебе было всего семнадцать! У тебя должен был быть выбор, возможность построить нормальные отношения…       — Извини, что не оправдал ожиданий, — он не открывает глаз, откинув голову на прохладную стену коридора. — Видимо, я всё-таки ненормальный, и с этим тебе придется смириться.        За долгую ночь эмоции улеглись, злость и обида переплавились в какую-то неопределенную апатию. Он не может уйти отсюда, но и простить сейчас Тони не может тоже.       — Я должна признаться, что он всегда присматривал за тобой. Эти все подарки… Дорогая техника, которая была нужна тебе в учебе… Я все ждала, когда же самый известный распутник Америки заведет очередную интрижку или женится уже, наконец. Но…       Она замолчала, отвернувшись.       — Я надеюсь, ты когда-нибудь меня поймёшь.       Операция длится почти пять часов, и за это время Питер проходит все стадии отрицания. С Тони все хорошо, он ещё под наркозом, но прогнозы докторов все такие же оптимистичные. Питер переодевается в больничном туалете в вещи, которые так и носит за собой в сумке после неудавшейся ночёвки у Мэй и, наконец, заходит в его палату. На огромной кровати, подключенный к разным аппаратам, Тони кажется меньше, чем Питер помнит. Или он действительно похудел и осунулся. Диванчик около кровати оказывается удобнее, чем скамья в больничном коридоре, и Питер, совершенно вымотанный этими бесконечными сутками, неожиданно проваливается в сон, под мерное попискивание аппаратов.       Тони окончательно приходит в себя только к вечеру.       Они молчат, не зная как завести разговор. Питер не хочет его тревожить, Тони не находит слов для оправданий. Хрупкий статус-кво лучшее, что можно придумать в их случае, и нарушать его не хочет никто. Иногда в молчание вклиниваются разговоры врачей и редкие звонки по телефону. Питер берет на работе отгулы, оправляет пару сообщений друзьям и сбрасывает два звонка от Мэй.       — Тебе не обязательно быть тут, — решается, наконец, Тони. — Со мной все будет в порядке.       — Снова гонишь? — Питер невесело усмехается. Впрочем, уже беззлобно, вся злость успела перегореть, как и большая часть обиды. Остался только страх и недоверие. Сложно учиться доверять заново, особенно когда предают самые близкие люди.       — Предлагаю отдохнуть. Поспать. Ты выглядишь ужасно.       — Себя-то в зеркало видел? — хмыкает Питер. — Это не мне только что вскрыли грудную клетку, потому что кто-то перенес инфаркт на ногах.       — Я ни на секунду не переставал тебя любить.       Слова бьют прямо под дых, и Питер снова чувствует нестерпимую жгучую боль. Возможно у него тоже инфаркт, а может быть, так оживает душа?       — Я проебался так качественно, как никогда в своей жизни, — Тони смотрит прямо на него, не отводя взгляд. — Сейчас я это понимаю и даже не рассчитываю на прощение. Но хочу чтобы ты знал, все, что я делал… Я делал только из самых лучших побуждений. Хреново вышло, знаю. Но тогда я искренне верил, что так будет лучше.       Впереди ещё много трудностей, главная из который — найти силы принять до конца. Научиться доверять снова. Простить, заново выстраивая то, что развалилось едва успев начаться. Хочет ли он этого? Несомненно. Будет ли просто? Вряд ли.       Но те двести с небольшим дней определенно стоили того, чтобы попытаться.       Питер осторожно берет руку Тони в свою, сжимая.       — У меня с костюмом какие-то неполадки, — вздыхает он. — Сам вроде починил, но что-то неуловимо тормозит. Посмотришь?       И, чувствуя как в ответ сжимают его пальцы, понимает, что все получится.