Запомню

      Игорь стоял напротив Сережки. Просто прошли еще одни каникулы, но в душе было пусто. Мороз жадно хватал за ладони без перчаток, ветер нещадно стегал по раскрасневшимся щекам. Просто Сережка сейчас уедет обратно в Столицу. Вот вроде бы и привез хороший подарок, даже привел Игорька встречать Новый год в кругу своей семьи, но на сердце почему-то было пусто и холодно.       Если бы не Жилин, то Игорь встречал бы Новый год в кругу своей любимой бабушки, матери и нового отчима. Если для первых двоих Катамаранов прикупил подарки — теплую шаль и простенький платок, то дарить что-то отчиму было бесполезно. Не первый и не последний, Наталья меняла мужчин раз в полгода. Только-только Игорек привыкнет к новому собутыльнику матери, как на пороге возникнет другой дядя — Коля, Саша, Ваня, Анатолий. Игорь уже и сам свыкся, потому перебрался жить к бабушке. Единственной отдушиной был Сережка, но теперь он снова стоит на перроне в ожидании поезда до Столицы. В отличии от Катамаранова, Жилин с самого начала знал, что пойдет по стопам отца. В конце концов, с такими взглядами на жизнь, Сереге самая дорога в ментовку, а Игорю… разве что под надзором сердобольного мента сидеть за решеткой.       В голове сплеталась паутина из печалей и тревог, на языке вертелись только увещевания. Сейчас Сережка снова прыгнет в заветный вагон, помашет рукой из окошка, но так и ничего не узнает. Просто убежит в свою взрослую жизнь, оставив детство в родном безымянном городке. Даже эта станция — пятьдесят третий километр. С кривой усмешкой Катамаранов вытащил из внутреннего кармана пальто ножичек. Тот же самый, из детства, который давным-давно подарил Серега из соседнего двора. Тот самый Серый, в которого однажды так глупо влюбился.       Дружба и только. Какие могут быть взаимоотношения между двумя товарищами? Однако чем больше Игорек задумывался о своих чувствах, тем сильнее увязал в них. Сережка никогда не видел влюбленных взглядов друга, не слышал сдавленных всхлипов в подушку. Шутка ли, разве мог грозный Натальич плакать? Кому скажешь, в жизни не поверят! Из него разве что гвозди выколачивать. Вот только Катамаранов мог. Понимал всю напрасность его влюбленности. Сережка ведь по девушкам, это Игорек… дурак. Помяв ножик в кармане, Катамаранов набирался решимости. Осталось разрешить этот вопрос. Раз по любви не выйдет, так пусть будет больно.       Кажется, будто бы не было того прощания в конце августа, когда по Сережке плакали первые осенние дожди. Конечно же Жилин поедет боем брать Высшую школу КГБ, хотя с его-то красным дипломом и выдержкой не то, что школа, сама Столица упадет к его ногам, а там и девушки… Игорьку осталось лишь тяжко вздыхать, стоя на на перроне. Все глаза выплакал и смирился, душа в себе свои чувства. В последние два года запутался весь, все смешки и улыбки воспринимал не как дружеские проявления, а как нечто большее. Привязаться-то давно привязался, вот только сам не заметил, как влюбился, а потом протяжно выл в подушку, душа подступающие слезы. Так и тогда.       Лес плакал сушеной листвою,       Я плакал сухими глазами.       Неправ был тот глупец, сказавший, что время лечит. Притупляет боль, загоняет куда поглубже. Вроде бы как и смиряешься, но…       — Может быть, оставишь на память шрам? — с той же усмешкой спросил Игорь, протягивая нож. Карие глаза напротив округлились.       — Как я могу? — прошептал Сережка, закрывая ножик рукой. — Ты чего?       Игорек бы и рад ответить, вот только нужно ли было? Он хотел запомнить боль, ощутить свою напрасность, ненужность. Ведь если сейчас Серега уедет в Столицу, а Катамаранов снова останется один на один со своими мыслями. Взгляд снова мазнул по губам друга, задержался на долю секунды. Задержись взгляд дольше — чистое самоубийство. Нож в руке снова потянулся к Жилину.       — Просто оставь. Чего тебе стоит?       Жилин боязливо обернулся. Рядом ничего и никого, кроме Игоря и кружащегося снега. Сергей искренне не понимал, что хотел его друг, но все же принял нож, помял в руках, словно прикидывая вес и последствия. На губах дрогнула болезненная улыбка. Друг, и ничего больше. Катамаранов протянул руку с подкатанным заранее рукавом, будто намекал, где оставить порез. На руке — чтобы не было видно — чуть выше запястий, чтобы наверняка. Первый порез вышел слабым, со вторым Сережка явно переборщил, горячая кровь капнула с лезвия на белоснежный снег. Запоздало опустил руки. Удел Жилина — беречь людей, а он?.. Вытерев лезвие о полу пальто, легко спрятал нож в карман, выудил оттуда взамен платок, приложил к порезам. На первом тоже проступила кровь.       Что же ты хотел этим сказать, хороший мой? — подумал Сережка, но так ничего и не сказал, лишь выдохнул облако пара в сторону. — Все равно не скажешь никогда.       Игорь зажмурился, пытался запомнить боль, накрепко связать ее с другом детства. Может быть, так пройдет его отчаянная влюбленность? Ведь даже когда Серега вернется, не будет уже ничего. Просто два старых товарища, вроде бы и такие близкие друг другу, но одновременно бесконечно далекие.       — Моя первая любовь подарила мне на память шрам, — безмолвно шевельнулись губы Игоря, из груди вырвался лишь выдох. — Не увидел, не узнает.       Не в силах смотреть на грустного Катамаранова, Жилин отвернулся, чтобы высмотреть свой поезд. Раз уж Сережка не в силах понять, что происходит с Игорем, так хотя бы отвлечется от его скорбного вида. А в голове вихрь мыслей, и все закручивалось вокруг Натальича. «Лишь бы ты не опоздал». Как же! Все было ради этого акта самопожертвования, но зачем? Игорек уже не ответит, ничего не скажет и снег.       — Голубчик, ну что ты, пустое, — выдохнул в Жилин, прижимая к себе Катамаранова. Холодные губы едва коснулись холодной шеи без шарфа. — Пять лет — не расстрел, а экзамен.       А Катамаранов все стоял со скорбным видом. Кажется, только Сережка знал, что Натальич ни разу не железный. Такой же человек, умеющий искренне переживать и даже плакать.       Игорек отстранился. Конечно, Серому бы все свои сказочки про счастливую жизнь лить в уши скипидаром. Вместо прощального объятия Игорь толкнул Сережку к вагону, а сам отправился прочь. Сколько можно стоять здесь? Опешивший Жилин пошел к своему вагону, понуро опустив плечи. Уложив чемодан под боковое сидение, еще раз взглянул — никого, кроме редких людей. Кому-то покурить, кому-то домой, а Игорек уже ушел. Только его следы на снегу остались, и те заметало снегом.       Игорь брел, не разбирая дороги. Что лужи, что сугробы. Больше ничего не важно. В наушниках заиграла очередная унылая песня, а сердце сдавило тоской. Если бы не режущая боль от двух порезов, Катамаранов вовсе посчитал бы, что уже мертв где-нибудь в сугробе. Ноги сами привели его куда-то в лес.       — Если любил, то прошло, — хотел сказать Игорек, но вместо слов лишь всхлип.       Снова слезы, снова ложь. Несмотря ни на какую боль, любит и будет хранить все в своем сердце. Горячие слезы сдувало ветром, ветки берез стегали по лицу.       Как тогда, когда Серый только-только уехал в Столицу. С того момента прошло всего ничего, но Игорю казалось, что прошло не меньше пары лет. Ранняя осень сменилась зимой, переменился на новый календарь, а на душе вся та же тяжесть. Песня в наушниках сменилась другой, заставила плечи дрогнуть. Даже этот плеер в кармане был напоминанием о Сережке. Катамаранов хотел в сердцах разбить подарок о дерево, но сдержался в последний миг. Запоминал эту боль, выжигал из памяти всю свою странную любовищу к старому другу.       — Сережка ты, Сережка… Что ж ты делаешь со мной? — выдохнул Игорек.       — Когда твое тепло растает, подари мне на память шрам, — ответили ему наушники.       У Катамаранова осталась лишь ночь, одиночество и снег, переходящий в снежную вьюгу. И слезы с сухими глазами.