Вовка

      До вечера Вовка переделал кучу дел: вымыл посуду с обеда, сходил к бабе Мане за молоком, вытряс половики, заставил брата умыться, умылся сам, поймал ведром лягушку в колодце и выпустил её в канаву, достал из погреба на ужин колбасы, даже поставил в вазу на комоде свежих цветов — лютиков и ромашек. Всё, чтобы к приходу отца было за что похвалить.       Ромка болтался следом, совался бестолково под руку — больше мешал, чем помогал, но хотя бы не ревел.       Отец с работы вернулся хмурый. Рубашку с пятном кинул в кадку с бельем, поворчав недовольно, за стол сел в майке. Поужинали в нервной тишине. Вовка с братом обменялись взглядами, сами убрали со стола, помыли посуду.       Спать ложиться было рано, играть обоим ни во что не хотелось.       — Чего притихли, хулиганы? — спросил папа, развернув газету на странице с кроссвордом.       — А Вовка… — начал было мелкий, но осекся, застыл с открытым ртом, потрогал пальцами свои редкие как штакетник зубы, глянул сперва на брата, потом на отца, собираясь с духом.       — Что? — нахмурился папа.       — А Вовка карасей поймал! Три штуки!       Папа улыбнулся — усы его распушились в стороны, как у кота.       — Караси это хорошо. — Кивнул он. — А вот кто из вас, бандитов, ручку мне испортил? И как теперь рубашку мою отстирать? Кому всыпать на орехи?       Ромка переминался с ноги на ногу, теребил край футболкии, казалось, опять готов был вот-вот разреветься. Носом он шмыгнул и глянул в ответ так жалобно, словно еще утром и не радовался сам тому, что Вовке всыпят.       Вовка пожал плечами, шагнул вперед:       — Я испортил.       Папа оторвался от кроссворда, посмотрел удивленно:       — Ты? — поднял он брови, — зачем?       — Хотел посмотреть, будет она чернилами стрелять или нет. — Соврал Вовка.       — Ну, и как? Стреляет?       — Нет. — Развел руками Вовка. — Пачкается только.       Отец отложил газету, отодвинулся от стола, покачал головой, поманил выразительно пальцем.       Каждый раз, получая по заднице, Вовка прикидывал, справедливый это обмен или нет. Например, десяток шлепков за украденную у папы сигарету — это обмен честный, а тот же десяток за неприличное ругательство — обидно, потому что это же просто слово. Десяток ремнем за двойку по контрольной — нормально, а тем же ремнем за то, что выбил брату зуб — нечестно, ведь зуб у брата вырастет новый! Вот и сейчас было непонятно: если считать, что наказывает папа за табак и морковку — то одно, а вот получить за брата — это совсем другое, это обидно, и от того больно.       Ремень, впрочем, папа из штанов не вынул, значит, просто отшлепает — уже легче.       Шорты Вовка расстегнул, спустил пониже, улегся к отцу на колени. Тот сказал: «Хулиган и вредитель» и хлопнул ладонью по тому месту, которое не загорало. Вовка сказал: «Ай» и вцепился покрепче в папину ногу.       Ладонь у отца была широкая, а рука тяжелая, так-то радости бывало не много от его шлепков, но в этот раз лупил он явно вполсилы. Вовка от удивления даже чуть было не обернулся, но папа придержал за плечо:       — Лежи уж, экспериментатор.       Из позиции «попой вверх, носом вниз» комната выглядела странно, всё в ней казалось не на своих местах: окна были меньше, а стулья со столом больше, печка белела далеко, и из-за её потертого бока выглядывала Ромкина мордаха — глаза на ней были большие, а вот что было в них — страх или любопытство, было не разглядеть.       Шлепки не кончались, после десятка папа продолжил, но бил как-то вяло — словно сор из корзинки вытряхивал.       Вовка заметил, что щели в полу полны были удивительного: пуговица от школьной рубашки — вот она, оказывается, куда делась; крошечная монетка в одну копейку — эту надо не забыть потом достать, булавка, маленькая почтовая марка, семечка от тыквы — и это всё на чистом с виду полу.       Папа впечатал Вовке по заду последний шлепок — двадцатый и отпустил с миром. Тот натянул штаны, потер слегка зудящую задницу, поглядел на отца удивленно, а тот вдруг хитро подмигнул и снова погрузился в кроссворд.       Было не больно и не обидно — странно, до того непривычно, что Вовка весь вечер старался папе на глаза не попадаться — а ну как передумает и добавит.       Брат вертелся вокруг, предлагая то игрушки, то книжки. И в прятки ему хотелось играть, и в салочки — всё сразу. То ли, настрадавшись за день, он старался теперь урвать перед сном побольше беззаботной радости, то ли хотел развлечь старшего брата, который после порки выглядел слишком притихшим. В конце концов, удалось усадить его за раскраску — Вовка читал ему про Незнайку, а брат тут же разрисовывал одежду героев полосами, отчего они становились похожими иногда на матросов, а иногда на заключенных. Так и скоротали вечер, пока отец не загнал по кроватям.       Ромка уснул сразу, только покрутился под одеялом на своей кровати, устраиваясь поудобнее, как щенок в коробке, и тут же засопел. Он вообще быстро засыпал — беззаботный, одно слово.       Вовке не спалось. Зад не то чтобы болел, но, скажем так — ощущался, от того и в душе было непонятно: за что он нынче получил? Выходило, что не за своё, а за брата, на которого глаза бы не смотрели. Как же так вышло? Вовка повздыхал, потер под одеялом задницу, поворочался.       В окно бился мотылек, часы тикали. Папа ходил за стенкой, скрипел половицами.       Вовка повернулся на бок. Брат спал, натянув одеяло до самого носа, даже в темноте было видно — конопатого. Палец он во сне больше не сосал, зато держал себя маленьким кулаком за рыжий вихор — такая у него была привычка.       Вовка стал рассуждать: с одной стороны, брат не виноват, что он рыжий и маленький, так уж вышло, наверное, только такие тогда и остались в том магазине. С другой, не повезло, конечно, что достался такой вредный. Почему, интересно, только братья и сестры бывают неудачные? Про собак или кошек такого никто из Вовкиных друзей никогда не говорил, а вот на братьев и сестер почти все жалуются. Может быть, они все вредные, и Ромка не исключение? И зачем только взрослые заводят еще детей? Неужели маме с папой было тогда мало Вовки? Купили бы лучше собаку или хотя бы попугайчика.       Брат во сне дернулся, пробормотал что-то неразборчиво и снова затих. Вовка отвернулся к стенке и стал водить пальцем по рисунку на обоях.       Шаги за стенкой стали тише — папа ходил на цыпочках. Пол скрипнул совсем рядом, щелкнула дверь, и он вошел в спальню: сейчас он поправит одеяло на мелком, потом у Вовки, вздохнёт и ляжет спать.       Папа постоял возле Ромкиной кровати, сказал тихонько: «Спи, спи». Присел на краешек Вовкиной:       — Не спишь ведь, бандит? — спросил он шепотом.       Вовока замотал головой.       — Чем грядку-то полил?       — Керосином. — Вздохнул Вовка.       — Обормот. — Усмехнулся папа. — А про ручку зачем соврал?       Вовка повернулся так резко, что загудели пружины в матрасе:       — Ничего я не соврал, я правда…       — Ладно-ладно! — улыбался отец, — а то я сыновей своих не знаю!       Он потрепал Вовку по волосам, укутал одеялом. Посидел, помолчал. Снял очки, потер переносицу и вдруг заговорил тихо, но сбивчиво, по-взрослому:       — Ничего, сынок, ничего. Выплывем. Ты молодец! Семья штука такая, надо иногда на горло своей песне наступать. Надо друг друга беречь, надо притираться… А папиросы у меня не таскай, а то ремнем всыплю.       Он наклонился и вдруг поцеловал Вовку в макушку, чего раньше никогда не делал. Надел очки, оглядел пацанов по очереди — младшего и старшего, и пошел к себе.       Вовка мало что понял из папиных слов, только что он молодец и про папиросы, но стало почему-то спокойней, как будто было в папиных словах одобрение — не за то, что Ромкину вину на себя взял, а за что-то другое — более важное.       Часы тикали, брат смешно сопел во сне, папа в соседней комнате ложился спать и кашлял. Вовка повернулся лицом к Ромкиной кровати, поморгал, чтоб в темноте увидеть его лицо и сказал тихонько:       — Ничего-ничего. Выплывем. Надо притираться…