Ты наконец-то нарушила свои принципы

Инид бы солгала, если бы сказала, что безэмоциональность Аддамс в постели ей льстила и казалась естественной: ей хотелось, чтобы Уэнсдей сделала для неё особое исключение. Хотелось слышать её сбивчивое дыхание, а может даже стоны, если повезёт. В конце концов хотелось увидеть, как она моргает. Но лишь дрожащие ноги давали Инид понять, что они уже закончили. Скорее всего, это подтолкнуло Синклер к тому, чтобы быть немного грубой. Уэнсдей нежности не любит. Лишь щепотка боли заставит её зашипеть и прогнуться в спине.

*** Аддамс, в очередной раз что-то печатая, совсем не обращала внимание на блондинку. В самом деле, её даже не смущало наличие на той стороне комнаты очередной смазливой подростковой попсы. Такой расклад событий вынудил Инид обижено сложить руки на груди и быстро подойти к брюнетке со спины. — Я просила тебя не мешать мне, когда я пишу, — флегматично кинула Аддамс, стараясь не отвлекаться от любимого занятия, но рядом с надоедливой Синклер сделать это никогда не получалось. Уэнсдей положила руки на стол, выжидающе смотрит в окно и ждёт, когда же паразит в лице Инид начнёт действовать. Не будь дурой, Уэнсдей сразу раскусила её. — Твоя писанина может и подождать, — произнесла блондинка наклоняясь к Уэнс, чтобы одарить её поцелуем в щёку и сразу мысленно себя ругает, ибо совсем забыла про свои намерения быть грубее. В любом случае, Синклер оттолкнула эту затею подальше, её щека уже вовсю терлась о щёку Уэнсдей, а рука уже тянулась к шее. Уэнсдей лишь опустила свои глаза вниз, наблюдая за непоседливой ладонью, что гуляла сначала по ключице, нетерпеливо продвигаясь выше к шее, дабы сжать её. Аддамс не хочет принять тот факт, что ласки Инид ей до ужаса нравились и сводили с ума. Плевать на то, что чересчур нежно и трепетно. Факт остаётся фактом, даже если сохранить свои предрассудки, коих в голове у Уэнс скопилось куча. — Сегодня на моей постели. На твоей стороне я ослепну, — сдаётся Аддамс ради Инид, в очередной раз даёт блондинке лидирующую роль и позволяет исполнять на своём теле все похотливые фантазии, ибо сама знала, каково это. Инид тут же словно срывается с цепи, набрасывается на губы, сминая их со своими, через несколько мгновений уже проталкиваясь языком. А Уэнсдей дышит ровно, и, казалось, что подобные деяния для неё дело примитивное и совсем не впечатляющее. От Аддамс это было ожидаемо, но Инид действительно душила эта несправедливость: у одной кровь в жилах стынет от восхищения, а у другой и мускул на лице не дёрнулся. Лишь это наблюдение ещё больше подталкивало блондинку к воплощению своей идеи — хотелось, чтобы Уэнсдей ощутила что-то, не свойственное для неё. Уэнсдей упала на кровать, пока Инид нависала сверху и продолжала творить вакханалию с её языком. И снова появилось раздражение, которые обычно вызывает поведение Аддамс. Предсказуемое выражение лица и открытые глаза, ни разу не моргнувшие. Синклер начинается злиться, незаметно для себя выпускает свои когти и сжимает их на талии, царапая и делая отверстия в теле. Когти безжалостно вонзались в хрупкое тело, а Инид, ничего не замечая, хмурится. Уэнсдей резко закрыла глаза и что то прошипела, пока Инид в недоумении отпрянула от губ и разглядывает лицо напротив: нет, на нём не было гримасы ужаса от боли, или, не дай Бог, слёз. Оно было таким же безразличным, однако лёгкая ухмылка на лице Аддамс выдавала её. Тогда Инид и заметила на своих пальцах влажность. Ощущение неприязни накрыло её и она, пугливо посмотрела в сторону тёмных глаз. Такие же безмятежные, спокойные, но не примитивные нотки оставленного впечатления танцевали, как черти. — О Боже, прости меня, — в панике проговорила Синклер, усаживаясь на бёдрах и прижимая кровоточащие раны ладонью. Кровь сочилась и стекала меж пальцев Инид, от чего та тихо всхлипывала и тряслась, — Это было сильно больно? Инид продолжала всматриваться в лицо Уэнсдей и в очередной раз испытывала противоречивые чувства: брюнетка всегда была через чур непредсказума. Ожидать от неё крика было глупо, также глупо, как и ожидать от неё моральных нравоучений. Конечно, у Синклер была идея сделать ей больно, но явно не так, что у самой колени дрожат. Уэнс продолжала смотреть с лёгкой улыбкой на лице, а после тянет Инид к себе ближе за воротник свитера. — Это было впечатляюще. Инид сразу поняла, что ей действительно нравится. Это можно назвать мазохизмом? Однако до последнего она не уверена была, что каждому Уэнсдей это позволит, поэтому её размышления привели её к тому, что для неё особое исключение есть. Лицо Инид деформируется в волчью пасть, наблюдая ликующий вид Уэнс краем глаза. Пальцы гуляют по телу, задевая затвердевший сосок и поглаживая его. Однако большее внимание пришлось на шею: Синклер игриво, но как можно осторожнее кусала бледную кожу, оставляет на ней маленькие кровоточащие ранки, тут же зализывая кровь и продвигаясь ниже. Аддамс приподнимается в спине и даёт возможность снять с себя не нужные вещи. Сегодня она как никогда покорна и довольна работой оборотня, и она даже это не скрывала. Инид, даже не смотря на своё желание и осознание предпочтений соседки, не смела кусать её там, где не уверена. Свою робость она скрывала, как могла, однако была уверена, что Уэнсдей всё замечает. Больше всего Инид боялась, что девушке снизу быстро наскучит. После красивого начала самое ужасное — это разочароваться. А у Уэнсдей и мысли не было сомневаться в способности той — сама ещё не разыгралась. Она придерживает волосы Сиклер, чтобы в глаза той не лезли и не мешали «дело делать», и наблюдает сверху вниз за все её действиями: прекрасно видит, как выпускает когти, и царапает бёдра, боясь проткнуть ими плоть; и сама этот страх понимает, усмехается себе под нос и удивляется своим ощущениям. Сама не ожидала, что не только доставлять, но и ощущать боль самой приятно окажется. Мокрая дорожка от языка Инид ведёт от грудной клетки к лобку, но дорогу загораживает ткань чёрной юбки. Уэнсдей приподнимается в пояснице, и юбка вместе с бельём поспешно отлетает в сторону и это действие обнажает Аддамс полностью. Инид удобно устраивается между ног, рассматривает и выводит из себя Уэнсдей этим взглядом. — Хватит пялиться. Инид нервы испытывать не хочет — всё слишком идёт хорошо; собирает большим пальцем влагу у входа и массирует клитор, иногда немного надавливая. Не слыша отдачи, Синклер вспоминает, что надо делать. Кусает внутреннюю часть бедра, тут же зализывая и стимуляцию не прекращая, от чего слышит шипение сверху. А Уэнсдей снова не ожидала; впечатляется до предела и про себя отмечает, что сдаётся. Инид слишком быстро её выучила и прощупала слабые точки, что хотелось завыть оттого, что изменяет своим моральным принципам. Инид не сдаётся совсем; знает, что Аддамс сдерживается изо всех сил и отказывается признать поражение перед ней, от чего действа свои только усиливает. Кусает сильнее, тут же кожу всасывая и вкус стали ощущая во рту. Не в стиле Синклер, конечно, что до ужаса крови боится, а тут она во рту, на языке остаётся: она же оборотень, не вампир. Но страх свой скрывает и не желает отвернуться, ведь снизу видит, как Уэнсдей стыдливо закусывает губу и в спине еле заметно прогибается. И Инид уверена абсолютно, что это из-за порции боли, а не стимуляций. А брюнетку разочаровывать не хочет — надо дело до конца довести, ибо удовлетворение Аддамс лучше любой лести. Только ради неё потерпеть и придётся. — Я знаю, что ты сдерживаешься, — не свойственно самой себе прорычала Инид, сама себе пугаясь, — Не надо это делать. И ничего не даёт ответить; припадает губами к пульсирующему клитору, большой мазок по нему делает и всасывает, пока когти гуляют по телу, уже даже не осторонжничая, а смело проходятся по бёдрам и животу. Язык вакханалию не прекращает: надавливает, прорисовывает узоры, спускается вверх вниз и меняет интенсивность, пока когти царапают желанное тело. Пальцы доходят до грудной клетки, напрягаются, в плоть когти вгоняются, и Уэнсдей выпадает вовсе. Дышит тяжело и сбивчиво, глотает жадно воздух, а иногда голову назад откидывает, в спине прогибаясь и мыча, приговаривая что-то. Когти проходят по телу вниз, оставляя засечки на животе, с которых медленно стекает кровь, по которым Уэнсдей проходит пальцами и собирает руду, которую позже слизывает, пробуя на вкус. И глаза от удовольствия прикрываются сами, а изо рта вырываются тяжёлые вздохи. А Инид сидит в недоумении, видя Уэнсдей в такой эйфории и понять не может, как это оказывается приятным. Аддамс ноги напрягать начмнает неожиданно, губы поджимает, и ладонью затылок Синклер прижимает к себе ближе. Инит тут же быстрее языком работает, надавливает на клитор сильнее, чем обычно. На последок Инид вгоняет когти в нетронутые места на бёдрах, от чего с губ Уэнсдей срывается обрывистый и неожиданный хриплый стон, после чего сжимает зубы. Уэнсдей кончает, двумя руками за голову Инид держит, волосы наматывает и сильно сжимает. Ноги трясутся, а изо рта доносится мычание, которое не прекращается ровно до тех пор, пока тело не обмякнет на постели полностью. А Инид лицо вновь в человеческое деформирует и над Уэнсдей нависает, и пронзает восхищённым взглядом. — Ты стонала, — только и смогла выдавить из себя Синклер перед тем, как злобный взгляд Уэнсдей её заткнул.

***

— Поверить не могу, что это может тебе нравится, — вскинула руками Инид, ходя по комнате и поворачивая свой взгляд на кровать соседки, — Уэнси, ты бы в душ сходила. Аддамс лежала на кровати, пытаясь отойти от ранее нахлынувшей эйфории и проводя по свежим ранам рукой, из которых по прежнему сочилась кровь.