mitosis

      В отличие от Ахиллеса, не сумевшего поймать черепаху, эти двое стояли на краю света, цепляясь за пустой труп мимолетного чувства, отказываясь когда-либо отпускать его, даже когда оно сгорало в погребальном костре, становясь чем-то недостижимым. (К лучшему это или к худшему, но пепел остается.)

* * *

      Поздняя ночь, раннее утро — самые трудные времена для тех, кто проклят одиночеством, потерей, любовью. Некоторые из них становятся беспокойными под своими простынями; есть такие, которые спасаются, ныряя в темноту, которая лежит за пределами городского пейзажа. Двумя из этих блуждающих душ были Годжо Сатору — известный шаман, и Гето Сугуру — проклятие этого шамана.       Теперь они стояли друг перед другом, окруженные полем, усеянным давно увядшими розами среди сухой травы: будь то естественная смерть от силы природы или от человека, это не имело значения ни для одного из них.       — Ты опоздал, Сатору, — зовет мужчина, несущий улыбку сквозь тяжесть каждого слога; каждый тяжелее предыдущего. Его волосы танцуют на ветру. — Ты получил мой подарок?       — Изгнал его некоторое время назад, — заявляет он в ответ, поворачивая голову в сторону натальной сцены рассвета. Ранний утренний ветерок той жестокой зимы казался нежным, контрастируя с его поведением.       — Оу? — Сугуру перестает улыбаться, проходя мимо, не удостоив шамана ни единым взглядом. Трава шелестит под его ногами. Солнечный свет медленно начал освещать пейзаж. — Тогда почему задержался, Сатору?       Сатору узнаёт этот тон — его имя навсегда осквернено Гето.       — Это больше не твое дело.       — И все же ты здесь, — Сугуру прислоняется спиной к стене позади них: она принадлежит полуразрушенной гостинице, первоначальному гнезду его нового приобретения, хотя шаман этого не знал. — Никто не может видеть нас здесь, ты знаешь.       Сатору знал. Ему не нравились другие.       — Сугуру, — начинает он, делая твердые шаги к мужчине. Его голос, пропитанный невозмутимым тоном, покрытым шипами, вырывается изо рта, всё ещё отказываясь смотреть ему в лицо, когда он говорит. Он уже спрашивал об этом раньше, — тебе действительно нужно было уходить?       — Разве это имеет значение? — на губах Сугуру появляется более мягкая улыбка, прежде чем он продолжил. — Ты тоже за мной не гнался.       Оба знали, что подавленный тон, который прозвучал в его голосе во время этой фразы, был ничем иным, как ложью. Его руки потянулись к талии Сатору, в то время как мужчина говорил.       — А ты меня об этом и не просил.       Глаза Сугуру расширились от удивления, когда его руки без усилий вторглись в хорошо известную бесконечность; на предположительно запретную территорию. Сатору не отстранился, но и не повернулся к нему лицом.       Сугуру наблюдает, как солнечный свет перетекает с бинтов вокруг лица мужчины на его щеку. Знакомое ощущение возникло под кончиками его пальцев — он притянул Сатору ближе к себе. Последний подчинился.       — Ты отстой, Сугуру, — затем он начал, поворачиваясь на этот раз лицом к своему собеседнику. Обвиняемый продолжал улыбаться. Было ли это насмешкой или облегчением? — Знаешь, ты, честно говоря, ужасен, — он пальцами убрал непослушные пряди волос, которые ветерок заносил на лицо Сугуру, положив свободную руку на щеку мужчины. Он был теплым. Годжо наблюдал, как солнечный свет прорисовывает каждую невидимую деталь на знакомом любимом лице перед ним, когда он закончил свой ужасный монолог плохо исполненным: «Я ненавижу тебя».       Сугуру откликнулся на это прикосновение после сказанного заявления, его руки всё ещё обнимали талию Сатору.       — Действительно? — спрашивает он, придвигаясь ближе, превращая выражение своего лица в насмешливую гримасу. Пряди волос вырвались из хватки Сатору на сторону его лица, и от этого движения упали обратно на лоб Сугуру.       Шаман не мог не предаться воспоминаниям. Теперь он смотрел на него совершенно иначе.       — Ты действительно… — затем, когда начал падать снег, раздался шквал оскорблений, как по маслу.       / / /       Их дыхание было видно на фоне холодного воздуха, который сопровождал пару через ветхий вестибюль гостиницы, поскольку ее дверь сокращала досягаемость снежной бури.       Повязка на глазах Сатору соскользнула под руками Сугуру, когда последний в сотый раз за эту ночь ласкал лицо шамана, принимая участие в знакомой дани уважения, в то время как Сатору втайне наслаждался нежными прикосновениями его пальцев, теплом тела Сугуру, прижатого к его собственному.       Теперь, когда фирменный занавес был снят, их глаза впервые за целую вечность встретились. Взгляд Сатору становился жестче каждый раз, когда он был направлен на него, но Сугуру мог сказать, что скрывалось под ним, как и раньше. Ах, la douleur exquise; возможно, они никогда по-настоящему не достучатся друг друга и не возненавидят друг друга, подумал он, независимо от того, насколько сплетены их тела.       Сугуру наклонился, таща Сатору перед собой, а затем прижал его к стене. Его руки уверенно исследовали тело мужчины, как будто он разработал стратегию на каждый сантиметр изученного тела или территории; от талии к груди, плечам, лицу, затем спустились и поднялись под одеждой. Шаман упрямо хмурил брови.       — Подожди, — говорит он; голос Сатору слабый, и он не прилагает никаких усилий, чтобы скрыть это, — я не позволю тебе прикоснуться ко мне, пока ты… — шаман говорит с трудом переводя дыхание, явно лжёт, но независимо от того, какие чувства Сатору оставил нераскрытыми, или от его умения управлять тоном, его бездействие перед ситуацией всегда выдавали его истинные мысли.       Слово «предательство» задело что-то за пазухой Сугуру. Как бы то ни было, что бы Сатору ни хотел добавить, вскоре было вынуждено кануть в лету, поскольку ладони Сугуру снова обхватили его лицо: мост, который должен быть скреплен поцелуем — и его партнер ответил взаимностью — всем, что у него было; медленно приближаясь, стирая всё, что оставалось между их телами, невысказанная попытка свести на нет бесконечное одиночество, которое росло между ними, всё ещё впиваясь ногтями в спину Сугуру, когда он снова и снова выкрикивал имя Сатору при каждом вдохе. Снова и снова. Сатору вонзил зубы в его плоть.       — Нет? — наконец спросил Сугуру, его тон был бодрым, как всегда. — Тогда что это?       — … Обряд посвящения.       Придя к соглашению, смех Сугуру эхом разнёсся по сцене. Для того, кто этого не ожидал, этот внезапный смех был ослепительной вспышкой света среди сгущающейся тьмы. Сатору отвел взгляд.       / / /       Одежда продолжала сыпаться дождём после их шагов по грязному полу, когда их конечности сталкивались с неподобающей мебелью, расставленной вокруг разгромленного интерьера.       Шаман толкнул Сугуру на соседний диван; подпрыгивающий эффект пены был сведен на нет весом Сатору, когда он продолжил взбираться на колени Гето; дихотомия между его словами и действиями становилась всё яснее с каждой прошедшей секундой.       Сугуру хотел позабавиться этому факту, несмотря на затрудненное дыхание.       — Я вижу, ты как всегда терпелив, — поддразнил Сугуру, скользнув руками вверх по бедрам шамана.       — Виноват, — усмехнулся Сатору, — здесь нет развития персонажа.       В тот момент, когда одежды уже давно не было, а их тела прилегали друг к другу, как кусочки головоломки; когда он смотрел, как волосы Сугуру падают ему на глаза; когда его собственные бинты, чтобы не касаться пола, теперь аккуратно обёрнуты вокруг руки Сугуру, тогда, глядя в бездонные глаза, которые пронзали его с неразборчивым намерение — Сатору признается самому себе, что хотел вернуться в прошлое. Он хотел найти лучший ответ на слова Сугуру, сделать более быстрый выбор, что угодно, чтобы стереть нынешнюю горечь в каждом прикосновении их губ.       И все же, по правде говоря, он осознавал, что пришёл к невольному выводу: уважать решение Сугуру, даже если такое решение грозило разорвать его на части. Если бы это произошло, Сатору перенес бы рану и прижал бы её к своему сердцу, не в силах отпустить до конца своей жизни.       По крайней мере, это осталось бы почти таким же, как и раньше.       — Если все так, как ты сказал, — начал Сатору, так как продолжения монолога Сугуру не последовало, поскольку он обнял мужчину за плечи, — то я наравне с Богами, — поднырнув под себя, он зажал член Сугуру между двумя пальцами, — самый сильный, потому что я — это я, — готовясь к надлежащему входу, его слова вырываются со вздохом, когда он кладёт голову на плечо мужчины, и его тело опускается, — однажды…       На губах Сугуру мелькает улыбка, прежде чем запечатлеть еще один поцелуй на коже Сатору. Его руки тяжестью опустились на бёдра шамана.       — Я не боюсь Богов.       Произошло блаженное переплетение, взаимодействие, игра ласк, кожи, слюны, дыхания, гниющих чувств, когда Сатору принял в себя член Сугуру. В прошлый раз, когда они делали это, колени Годжо так и дрожали от усилий. На этот раз они были гораздо устойчивее. Их дыхание то входило, то выходило из ритма, тепло их тел контрастировало с холодом, в то время как его разум блуждал далеко за пределами их маленького мира.       Сугуру продолжал обнимать его, как будто это был первый раз, когда он когда-либо делал это. В кьяроскуро теней в этой одинокой комнате он мог слышать биение их сердец, негодуя на то, сколько радости это всё ещё приносило ему.       Пока он мучительно двигался, пальцы Сатору нежно сжимали волосы Сугуру, как будто он боялся нарушить что-то запретное, например, повторять молитву Богу, которого не существует, при каждом вдохе, зная, что он будет отвергать эту реальность снова и снова, ради чего бы то ни было. Истина обитает скрыто в его душе, пытаясь спрятаться от безжалостного взгляда, который стремился её уничтожить.       — Притормози, Сатору, — просит Сугуру, в основном по привычке, поскольку их движения становятся всё более отчаянными.       Шаман отвечает знакомым восклицанием; его движения увеличиваются в скорости.       — Не указывай мне, что делать, — в порыве. — Что бы ни случилось, терпи это, — он заставил себя улыбнуться, лаская лицо Сугуру, скользнув рукой, чтобы прикрыть глаза. Он не был уверен, что сможет сдерживать свои эмоции, и если и был кто-то, кто мог видеть прямо сквозь маску, то это был человек, который сейчас под ним обращался с его телом с заботой верующего в чётки и желанием безумца по отношению к своему Богу. Сатору стиснул зубы. Сугуру чувствовал, как дрожит его рука.       Он потянулся к руке Сатору и убрал её со своего лица, переплетая их пальцы. Затем он снова закрыл глаза.       — Ты тоже закрой свои, — говорит он жестами.       — Ты знаешь, что это ничего бы не изменило, — проносится в голове у Сатору; — не — ответить на объятие — крепче сжать их пальцы — отпустить — сможет ли он когда-нибудь?       — Это скорее символический жест, не так ли?       Сатору это не убедило, но он подчинился.       Сугуру позволяет себе улыбнуться снисходительности шамана, его свободная рука опускается на бедро Сатору, пока тот продолжает сопротивляться у него на коленях.       Слишком много мыслей роилось в его голове, когда он встретился с темнотой под веками; например, о том, что он хотел сказать, и о том, что, как он знал, не должен был. Он вслепую потянулся к лицу Сатору. Его руки невольно прервали поток жемчужных слез.       Ах. Что он вообще мог сделать? Какие слова утешения он мог сказать, которые были бы правдивы? Было ли ему всё ещё позволено попробовать такую вещь? Он надеялся, что его действий будет достаточно.       Держа глаза закрытыми, он мягко толкнул Сатору в сторону, заставляя его лечь на спину на, теперь уже, теплый диван, прилагая усилия, чтобы не разъединять их тела при движении. Сатору подчинился его прикосновению, поставив пятки на мягкую поверхность и приподняв бедра для контраста. Всё ещё с закрытыми глазами в том, что могло быть ничем иным, как прыжком веры, и, не выпуская руки, он направляет его хватку на подлокотник над головой.       Сугуру, молча благодаря за совместные усилия, поддался и перенес свой вес на подлокотник, чтобы облегчить движение.       Каждый раз, когда Сугуру двигался, в ответ раздавалось приглушенное хныканье.       Тяжелое дыхание переполняло маленькое пространство, которое на мгновение стало целым их миром, небольшой частью комнаты на окраине города: снаружи, за этими бетонными стенами, оно было ограничено сначала опавшими листьями, которые были погребены под снегом, затем шел увядший сад, пока, наконец, не достиг бетонных стен, внутри которых не было ничего, кроме плоти этих двоих, когда они отдаляли мир еще дальше теплом своих тел, гармонией, которую они сплетали с каждым движением своих бёдер.       Сатору держался за бедро Сугуру свободной рукой, одновременно усиливая хватку другой, которая оставалась зажатой под бедром Сугуру — так же, как и остальная часть его тела — оба ещё больше вжимались в подлокотник с каждым совместным движением.       Осторожно, медленно Сугуру открывает глаза, поддаваясь жгучему желанию восстановить воспоминание. Он осмотрел лицо мужчины, воспользовавшись крошечным окошком, которое у него было, прежде чем Сатору вернулся за тем прикрытием, которое он решил использовать в тот раз. Сугуру обратил внимание на белые ресницы, контрастирующие с покрасневшей кожей вокруг глаз Сатору, цвету которому способствовали как напряжение, так и холод. Он также обратил внимание на то, как кровоточила его нижняя губа; вспомнив слова мужчины о достигнутой петле обратной проклятой техники, Сугуру подавил смешок. Это было сделано нарочно.       — Время действительно нанесло ущерб твоему лицу, — шепчет он, — Сатору.       Сугуру наклоняется, прежде чем шаман успеет решить, открывать ли ему глаза, и их губы сливаются в теперь уже окровавленном поцелуе.       — Это прекрасно.       — Заткнись, — шепчет Сатору в ответ.       Проклятый пыл между их телами запятнал рассвет.       / / /       Если вас спросят, вы можете предположить, что непреодолимая сила и соответствующий ей неподвижный объект являются отдельными личностями. В данном случае это было бы неточно: в рамках парадокса их поля битвы — они едины.       Невозможные дилеммы, ответы на которые касались только тех, кто ниже Бога.       Единственный способ оставаться полностью незатронутым силой — это вообще не взаимодействовать с ней.       Как можно избежать влияния или взаимодействия с чем-то, что уже похоронено в самых сокровенных глубинах человека?       / / /       Солнце уже полностью взошло, и Сатору во второй раз столкнулся с удаляющейся спиной Сугуру.       — Я хотел бы, чтобы ты сказал мне, — выплевывает он под видом бормотания.       Сугуру пожал плечами, прежде чем продолжить пересекать дверной проем.       — Это бы ничего не изменило.       Он почувствовал, как напряглись его мышцы, когда слова достигли его ушей. Сатору знал. Он знал. Но он не был уверен, что не оставил бы весь мир по такой просьбе, если бы она исходила от его единственного; только он сам и Боги знали, как отчаянно он хотел, чтобы Сугуру сделал это, даже если он не был согласен с его действиями, даже если ему было противно, как они отклонялись от того, чему изначально учил его Сугуру; он хотел отказаться от того факта, что это давно увяло и стало чем-то недостижимым.       Шаги Сугуру растворяются в утреннем свете, и Сатору что-то произносит после того, как дверь за ним с шумом захлопывается… после того, как он может быть уверен, что Сугуру не услышит.       Он не мог просить его об этом.