Северная Одиссея (Akhlut)

      Длинные нарты, влекомые упряжкой собак, остановились у маленькой нынлю, занесенной снегом по самую крышу. Унук, за долгую поездку основательно замёрзший, соскочил с нарт и пошёл раскапывать нынлю. Собаки, стоило только им остановиться, принялись драться, скакать и путать постромки. Ыкалук, единокровный брат Унука, также соскочил с нарт, прихватив длинный кожаный хлыст, и принялся наводить порядок среди собак, щедро раздавая удары направо и налево.       Унук бережно достал из чехла на поясе «дом духов» - палочку из моржового бивня с сердцевиной из волос Вентшукумишитеу - и направил её на снег, укрывший жилище, в котором ему предстояло провести ближайшие четверо суток. "Соберись в стены! Соберись в стены!" - взывал он к своей силе, и волшба, покорная его воле, послушно вздымала сугробы, откапывая нынлю и одновременно формируя у входа подобие иглу с большим входом. "Смерзнись!" - завершил он начатое, и снег замер, став твердым, словно наст, по которому они катились сюда много долгих часов от еще одной такой же иглу, промежуточной точки их пути. Палочка, как и способность повелевать магией, досталась ему от его отца, ангакука маленького инуктунского поселения, потерявшегося на бескрайнем побережье Северного Ледовитого океана. Теперь ангакуком является он, Унук; и теперь в его́ обязанности входит лечить людей; защищать припасы от белых медведей и отгонять от поселка этих опасных обитателей льдов; приманивать дичь и рыбу; заколдовывать лодки и много чего ещё. И беда, случившаяся с ним, не должна была этому мешать.       Они загнали нарты в созданную им снежную пещеру и принялись разгружать привезенные припасы. Питсик, мактак, игунак и прочие необходимые припасы и вещи, набитые в кожаные мешки, перекочевали с нарт в неотапливаемую часть нынлю. Унук наколдовал согревающие и противомедвежьи чары на одежду брата, и тот спешно засобирался в обратный путь. - Будь осторожен, брат! - сказал Ыкалук, оборотив к нему свое смуглое, широкоскулое, плоское, словно сковорода, лицо, едва видное в меховом капюшоне анорака, помахал рукой в толстой рукавице, и собаки умчали опустевшие нарты под шумный аккомпанемент лая, визга и окриков. - Будь осторожен, брат, - сказал Унук ему вслед. Брат боялся. И немудрено - они припозднились, и до окна обращения оставалось не так много времени, а брату еще надо было отъехать на безопасное расстояние, а ещё лучше - успеть вернуться для ночёвки к промежуточной иглу, где они оставили немного топлива и еды, до того, как собаки, а вместе с ними и сам брат, совсем устанут и замёрзнут.       Он вздохнул и вошёл в нынлю, сразу проследовав в темную - как и вся нынлю, без единого окна - иоронгу. Палочка отца снова пошла в ход, и через полчаса иоронга была согрета и освещена. Он сходил в холодную часть нынлю и развязал мешки с едой, чтобы они остались целыми в течение последующих трёх дней, вернулся в иоронгу, полностью разделся, чтобы сберечь одежду, и завернулся в медвежью шкуру. Одно прикосновение палочки согрело кожаную фляжку с уже остывшим аюком. Унук налил кипяток в кружку и спрятал палочку поглубже в щель между камнями, из которых были сложены стены нынлю, завешенные сейчас шкурами. В ближайшее время палочка ему не понадобится - ему просто нечем будет ее держать. Он обнял горячую кружку обеими руками и задумался, потерянно глядя в пол. Память послушно унесла его в детство - туда, где всё это началось.

***

      ...Он появился на свет (если можно так сказать о темной иоронге) там же, где и вырос - в маленьком инуктунском поселке - черной пуржливой весенней ночью, которая и дала ему его имя "Унук", что означает "ночь". Унук был первенцем у своей матери, совсем еще юной Нулик, младшей жены ангакука Апайи. Старый морщинистый Апайа сам принял роды (впрочем, как ангакук он часто это делал) и протянул маленького Унука счастливой матери, которая была младше своего мужа чуть ли не на полвека. - Сын, - сказал он тогда. То, что Унук родился ангакуком, выяснилось не сразу. Поначалу он просто рос и креп, подобно своим братьям и сестрам, под песни матери, которой часто подпевал холодный ветер, с унылым завыванием несущий по замёрзшей тундре поземку. Но однажды Нулик оставила его с отцом в пологе, а сама отправилась по делам. Апайа, вернувшийся с охоты, сразу уснул. Маленький Унук проголодался и замёрз, лёжа в темной остывшей иоронге, а мать всё не появлялась. Будить строгого отца он побоялся, а слабые детские ручки не в состоянии были даже толком удержать кремень и кресало. Унук долго сидел, завернувшись в оленью шкуру, и дрожал. И тогда старый кудлик внезапно вспыхнул сам собой. Тут-то выяснилось, что старый отец его вовсе не спал, просто не хотел баловать сына, приучая его к суровой северной жизни. Как горд и счастлив был он в тот день!       Когда Унук подрос, мать часто рассказывала ему об этом. Еще бы! Ведь она из нищей, не помнящей матери сироты, отданной в жены старому колдуну за охотничью байдару, в одно мгновение превратилась в мать, давшую племени сына-агнакука. Смешливая Нулик вспоминала, как дерзко тащила она на себе маленького толстощекого Унука, прижимая его к себе под одеждой своими слабыми, почти что девчоночьими руками, специально выбирая путь через толпу, и мужчины почтительно расступались перед ней, а женщины моментально замолкали, и лишь иногда шушукались у нее за спиной.       Беда пришла вместе с каблуна. Унук видел тогда одиннадцать зим и готовился встречать двенадцатое лето. Несколько "тулуков", высоченных, белокожих и светловолосых, с узкими, носатыми лицами, сплошь покрытыми длинными волосами бород и усов, прилетели невесть откуда на огромном цветастом ковре, привезя вместе с собой большой деревянный сундук. Посмотреть на белых агнакуков, способных летать на тряпке, сбежалось всё племя. "Нануки" хотели видеть Унука. На переговоры вышел его отец, старый Апайа. Не предложить гостям еды было страшным позором для инуктун, но Апайа нашел выход: он запретил доставать покупные чай, сахар и пшеничные лепешки; перед гостями выставили акутак, мактак и игунак. Каблуна не переносили эту пищу, но приличия были соблюдены. Впрочем, "нануки", кажется, даже не заметили оскорбления - предложенной пищи они не коснулись, а свою еду принесли с собой, достав её из сундука, который внутри был намного больше, чем снаружи. За обедом им прислуживал тощий ушастый ишигак с огромными, словно у совы, жалобными глазами, кое-как замотанный в шкуру какого-то нездешнего зверя. По каким-то причинам тулуки не смогли даже толком одеть своего маленького раба. Жалкий ишигак выставил перед ними яства белых, в том числе и "огненную воду", но и к этой еде никто даже не притронулся. Отец сидел перед ними, демонстративно держа в руке свою резную моржовую палочку; тёмное, обветренное лицо его, изборожденное морщинами, было внешне безмятежным, словно валун на берегу. Даже жёсткие волосы, бывшие некогда черными, а сейчас отбеленные временем, лежали поверх опушки спущенного назло морозу капюшона совершенно неподвижно. Он лишь смотрел на пришельцев сквозь узкие щелочки глаз, прикрыв тяжелые веки, и жевал табак. Тулуки принялись долго и много говорить на своем рычащем языке, и в сплошном потоке чужих незнакомых звуков часто повторялись слова "Гриндельвальд", "Дурмштранг" и "Унук". Непонятно было, чего хотели чужаки от маленького Унука и как они вообще узнали о его существовании; и обеспокоенный Унук спрятался в малочисленной толпе. Отец дослушал речь белых бородачей и отрицательно покачал головой. Один из них попытался было спорить, но Апайа лишь наклонился и с ледяным спокойствием сплюнул табачную жвачку под ноги своему оппоненту. Недовольные каблуна погрузились на свой ковер и улетели куда-то на юг. - Чего им было нужно? - спросила тогда Нулик. - Хотели забрать Унука в школу для белых колдунов, - буркнул Апайа и больше не проронил ни слова.       А ночью, после восхода Луны, с юга пришёл ахлут. Огромный, с неестественно вывернутыми задними лапами, он ворвался в посёлок, не обратив никакого внимания на чары, что наколдовал Апайа для отпугивания диких зверей. Ахлут укусил Унука, безошибочно выследив его в неверном лунном свете, и стремглав кинулся в ночь, несмотря на то, что мужчины всё же справились с паникой и щедро нашпиговаши ахлута свинцом из стареньких "винчестеров" словно кивиак - птичьими тушками. Ужасная тварь бежала на трёх лапах, пятная снег своей кровью, и мужчины ринулись в погоню, но быстро вернулись ни с чем. По их словам, кровь быстро исчезла со следов, а бегущих лап вновь стало четыре. Они поняли, что раны ахлута зажили, а тягаться ночью в силе и выносливости с такой живучей тварью значило стать из охотника добычей. Ахлут больше не вернулся. И остался с ними навсегда: через месяц, когда Луна вновь должна была стать полной, суставы Унука скрутило мерзкой ноющей болью. Обеспокоенный Апайа уложил его на моржовую шкуру в иоронге, кое-как освещенной магией, и принялся камлать, держа в руках свою палочку. Это и спасло всех. Стоило лишь Луне показаться из-за горизонта, ужасная боль пронзила все тело Унука, и он начал превращаться в ту самую тварь, что укусила его месяц назад. Прочные кожаные штаны и анорак, с любовью пошитые матерью, задержали его на время, какое он потратил на то, чтобы разорвать их, и Апайа успел вскинуть палочку. Толстая моржовая шкура, подчиняясь магии отца, спеленала Унука, и сколько бы он ни рычал и ни бился, ее он так и не смог порвать. Всю ночь сидел Апайа рядом с сыном, держась за палочку и не сводя с него глаз. И всю ночь звериное безумие туманило разум Унука, заставляя рычать и рваться из темной иоронги на свободу, к свету Луны, такой далекой и такой манящей. Тот укус превратил его в ахлута, тут нечего было и гадать.       Когда Луна зашла за горизонт, измученный Унук снова стал человеком. Так повторилось еще дважды в последующие дни, пока Луна не начала убывать. Напрасно камлал старый Апайа, напрасно бил в свой бубен и напрасно размахивал моржовой палочкой - злое проклятье укуса ахлута было намного сильнее магии людей. С каждым таким днём Апайа мрачнел все больше и больше, а морщины все глубже и глубже прорезали его лицо. Нулик не находила себе места и металась от сына к очагу и обратно, отпаивая его горячим аюком и бульоном из легкого птичьего мяса. Когда приступы прекратились, и Унук перестал обращаться в волка, Апайа вышел наружу и веско сказал, обращаясь ко всему стойбищу: - Тутега' - вот кто нам нужен. Если кто что и знает, так это они. И обведя людей темными своими глазами, добавил: - Но любовь и ласка тут не помогут. Не против силы ахлута, которого притащили с юга проклятые бородатые колдуны. Нужна та, которую породила сама Арнакуагсак. Мы пойдем к Агнакапсалук, что живёт в пещерах восточного фьорда.       И они засобирались в путь к неблизкому восточному фьорду. Была выбрана самая большая байдара, тяжелая, крепкая, с бортами из толстой моржовой кожи. Апайа дополнительно заколдовал ее на прочность и стойкость, те же чары были и на легком парусе из моржовых кишок, который в противном случае тотчас бы изорвал ветер. В байдару погрузили мешок провизии, пресной воды, ружья, подарки для Агнакапсалук в виде все тех же шкур, мехов, еды, моржового бивня - в общем, всего того, на что так падки дочери море-матери. Сопровождать их вышли трое самых крепких молодых парней. Они же должны были по прибытии "помочь Агнакапсалук", как туманно выразился Апайа. Для женщин в байдаре места не нашлось.       Рано утром все они погрузились в лодку и вышли в море с тем, чтобы двигаться вдоль берега. Безутешная Нулик, не в силах ослушаться строгого мужа, стояла на берегу, глядя им вслед и заливаясь слезами так, что ее узкие раскосые глаза совсем перестали быть видны на опухшем и заплаканном лице. Унук сидел на носу байдары и тоже молча плакал, пока мужчины, под громкие команды непрерывно колдующего Апайи, налегали на весла, пробираясь сквозь прибрежные льды, а потом ставили паруса.       К устью узкого фьорда, конечной цели их путешествия, они прибыли уже ближе к вечеру. Магия палочки вытащила на каменистый пляж тяжёлую байдару, и все они сошли на берег, сбившись в кучу перед сплошной скалой, словно тюлени. Отцу Унука, видимо, было ведомо нечто большее, чем всем остальным, потому что он подошел к сплошной стене камня, помахал своей шаманской палочкой и почтительно склонил голову. Внезапно перед ним возник человеческий силуэт, и Унук немедленно понял, что это и есть Агнакапсалук. Она была огромна; такая, что если бы Унук захотел взглянуть ей прямо в лицо, ему пришлось бы встать на плечи своему отцу. Несомненно, она была женщиной: огромный меховой анорак, составленный из отдельных шкур, плотно облегал широкобедрую фигуру, хотя и был мужского кроя. Капюшон анорака был надет на её голову, лицо под ним скрывала густая тьма. Отец, кажется, начал что-то говорить, задрав голову вверх, но голосов не было слышно. Впрочем, чары, создающие тишину и скрывающие звуки, часто применялись отцом на охоте, и Унук сейчас ничуть не удивился.       Наконец, Апайа обернулся к остальным и поманил сына рукой. Унук растерялся, и кто-то из мужчин подтолкнул его в спину. Тогда он робко побрёл к отцу и его собеседнице. Агнакапсалук склонилась к нему, странно, нечеловечески изогнувшись в спине, так что лицо её, скрытое тьмой оказалось прямо перед ним. Унуку даже показалось, что он разглядел под капюшоном ее глаза, сверкающие желто-зеленые огни, словно у полярной совы или лисицы. Он подумал, что Агнакапсалук, верно, захочет осмотреть его шрамы, что оставил ему ахлут. Шрамы были на плече, но чтобы показать их, пришлось бы снимать и анорак, и меховую рубашку, а ему очень не хотелось делать это снаружи, на холодном пронизывающем ветру. Но этого не потребовалось. - Дай мне руку, - сказала большая женщина глубоким певучим голосом, и удивленный Унук протянул свою ладошку. Агнакапсалук выпростала из рукава огромную даже для своего роста ладонь и осторожно обхватила пальцы мальчика своими - длинными, крепкими, с огромными белыми ногтями размером со стамеску, какими мужчины их стойбища вырезали посуду из плавника. Огромные пальцы были теплыми и твердыми. От нее вкусно пахло аюком, жареным мясом и еще чем-то приятным. Она слегка прижала огромный ноготь к ладони Унука, и он увидел кровь быстрее, чем почувствовал - ногти гигантской ведьмы были острее ножа для снятия шкур. Унук решил терпеть, чтобы показать, что безразличен к боли и уже является мужчиной, хоть это было и не так. Но Агнакапсалук уже выпустила его руку, сунула окровавленный ноготь куда-то во тьму лица, видимо пробуя кровь на вкус, и распрямилась во весь свой впечатляющий рост. - Всё так и есть, - сказала она Апайе, - зверь - в его крови, и каждая полная Луна будет теперь будить его, стоит лишь ей появиться в небе. Теперь нужно следить за тем, чтобы превращение не наступило внезапно - Аннинган непостоянен и бродит по небу, как ему вздумается. Но и за ним можно уследить. Вы пришли за советом, и вы получите лучший, что я могу дать. Она обернулась к стене за ее спиной и сделала манящее движение ладонью, словно хотела подозвать собаку. Унук, зажимавший рану в ладони, оставленную острым ногтем, опасливо шагнул назад. Из камня в протянутую ладонь выскочил крохотный блестящий предмет. Агнакапсалук ловко поймала его двумя пальцами и протянула Унуку, легко дотянувшись до него, не сходя с места. Это был маленький стеклянный пузырек, очень похожий на те, в которых каблуна привозили "огненную воду", только намного меньшего размера. Внутри была какая-то желеобразная субстанция жемчужно-белого цвета. Унук осторожно взял пузырек и сжал его в непорезанной ладони. - Смотри в него почаще, - произнесла Агнакапсалук своим певучим голосом, - и если увидишь желтые прожилки, то окно обращения откроется через сутки. С каждым пройденным часом прожилок будет всё больше и больше, а когда время придёт, и кровь твоя будет готова откликнуться на зов Аннингана, жидкость в пузырьке станет полностью желтой, словно сама Луна. И в этот момент либо Луна должна быть ниже горизонта, либо ты - подальше от людей. - А разве Луна - желтая, госпожа Агнакапсалук? - спросил осмелевший Унук, которому показалось, что существо столь умное и вежливое, с таким приятным бархатистым голосом и вкусным запахом, не может быть так уж жутко опасно. Отец за его спиной поперхнулся от неожиданности и поспешно положил тяжелую руку на его плечо, но Агнакапсалук лишь рассмеялась. - Мне нравится твоя дерзость, малыш, - сказала она, - Кажется, ты еще ни разу не видел Луну оком зверя? У тебя еще будет время. Солнце сейчас повернуло к лету, и ночи будут становиться все короче, пока вообще не исчезнут, и ты сможешь отдохнуть перед зимой. - А зимой?... - робко вымолвил Унук, по реакции отца догадавшийся, что ляпнул какую-то глупость, не не понявший, какую именно. - Ночь будет долгой, - кивнула большая женщина, - ты будешь зверем по трое суток кряду, и обращения будут внезапными, ведь Луна все время будет в небе. Смотри на пузырек почаще в дни полнолуния - в твоих руках теперь не только твоя жизнь. - Так значит - никаких средств, госпожа? - спросил Апайа тоскливо, - Только съесть сердце? - Только съесть сердце того, кто укусил его, - подтвердила Агнакапсалук, - и никак иначе. Но белые колдуны самонадеянны. И часто возвращаются в места своих побед. Они почуяли кровь и будут приходить снова и снова. Не за твоим сыном, так за твоим внуком. И тот, кто был этим ахлутом, возможно, тоже вернется. Умей ждать. - Как же узнать, кто из них - тот, госпожа? - вздохнул Апайа, - Чье сердце надо взять? - Берите все, - с усмешкой произнесла Агнакапсалук, - вреда не будет. Она взмахнула рукой, и каменная стена исчезла. За ее спиной оказался вход в длинную пещеру. - Вы устали с дороги. Вам теперь надо согреться и отдохнуть, - заметила она. - Наши мужчины сильны как моржи и выносливы как ездовые собаки, - гордо ответил Апайа, достав свою палочку и приподняв колдовством тяжелую байдару, чтобы перетащить ее поближе ко входу.       Агнакапсалук мелодично рассмеялась и первой вошла в свою пещеру. Трое парней, храбрясь друг перед другом и нервно посмеиваясь, принялись разгружать лодку и затаскивать внутрь всё то, что привезли в качестве подарков для обитательницы восточного фьорда. Закончив разгрузку, все они заняли огромную, под стать хозяйке, иоронгу у входа. Снаружи та выглядела бедно и просто, покрытая холодными моржовыми шкурами, и даже без сухой травы, но внутри было удивительно тепло и совсем не было вони горящего жира и тяжелого духа человеческих тел - неистребимых спутников северных жилищ. Пол был застлан каким-то мягким волокном, похожим на сухие водоросли, и обложен шкурами. Посередине размещался очаг из камней и глины, похожий на маленькую чашу, из которой поднимался белесоватый камень, сплошь издырявленный мелкими отверстиями, словно над ним постарался какой-нибудь безумный червь-древоточец. Вокруг камня полыхало пламя, освещая и согревая темное помещение. Вошла хозяйка, и перед ней парили огромные деревянные блюда с мясом, как сырым, так и вареным; котел с аюком; плошки с ягодами, сваренными в сладком сиропе; дорогие пшеничные лепешки и даже небольшие куски ярко-желтого жира, который, по слухам, изготавливали каблуна, дёргая за вымя каких-то своих оленей у себя на юге. Закон гостеприимства был законом для всех, кто приходил с миром и не с пустыми руками.       Огромная хозяйка ушла, видимо, чтобы не смущать гостей своим видом, и люди, осмелев, накинулись на еду, в то время как Апайа строгим голосом предостерег троих мужчин от обжорства. - Камень горит! - восторженным шепотом сказал Унук отцу, указав на губчатый камень в очаге. Он только что пережил встречу с дочерью море-матери, только что ему сказали смириться со своей волчьей судьбой, и он сразу принял эти слова, успокоившись, и лишь трогал иногда жемчужно-белую бутылочку в мешочке у пояса. Теперь, когда всё закончилось, детское любопытство вновь проснулось в нем. - Не камень, - поправил его отец, - а горючий воздух. Он поднимается из-под пола внутрь этого камня благодаря колдовству и сгорает без дыма и копоти. "Она" не любит запаха гари. И не называй её больше в глаза "Агнакапсалук"! Она никому не говорит свое настоящее имя и не всякому открывает лицо. Зови ее "хозяйка".       Через некоторое время хозяйка вновь появилась в иоронге и необыкновенно быстро постучала ногтем по бревну, поддерживающем крышу. Трое их молодых спутников поднялись и, заметно нервничая и переглядываясь, вышли вслед за хозяйкой, направляясь, видимо, для той самой помощи, ради которой их и взяли. Унук тогда решил, что у Агнакапсалук в глубине пещеры есть еще иоронга, а возможно, и не одна. От обильной сытной еды и тепла он разомлел и начал клевать носом.       Часа через два вернулись мужчины. Выглядели они вымотанными до предела, и сразу завалились спать, хотя перед этим хохотали как безумные. Кажется, все трое были пьяны. В воздухе остался тонкий травяной аромат, похожий на запах свежезаваренного аюка, только более приятный. Отправляться назад, на ночь глядя, в таком состоянии нечего было и думать, и они с отцом тоже легли спать.       Утром они отчалили, и свежий морской ветер резво понес полегчавшую байдару в обратный путь...

***

      Унук вынырнул из глубин своей памяти, достал из мешка пузырек и посмотрел на него. Много воды утекло с тех пор, как он впервые взял его в руки. Давно уже ушел к верхним людям его старый отец, и уже, должно быть, давно истлело в тундре его тело, зашитое в кожаный мешок. Давно уже Нулик стала степенной пожилой женщиной, и молодые девушки уступали ей места получше за общей трапезой. Да и ладонь Унука, сжимавшая флакон, стала с тех пор вдвое больше. Сейчас жидкость внутри флакона была почти целиком жёлтой, только редкие белые прожилки еще виднелись сквозь толстое стекло. Он тяжело вздохнул и сунул флакон туда же, куда и палочку - в щель между камней.       Непостоянный Аннинган позвал внезапно, как всегда и случалось по ночам; и про́клятое тело Унука послушно откликнулось на безмолвный зов: всего его пронзило болью, а кости затрещали, вытягиваясь и деформируясь. Со стоном он вывалился из иоронги, абсолютно голый, как был тогда, когда появился на свет, и пополз на четвереньках по ледяному полу к выходу. Кожа его горела и стремительно покрывалась мохнатой серой шерстью. Сквозь дверь он выскочил уже на четырех лапах, а от боли обращения, пожиравшей его изнутри, словно огонь, осталось лишь легкое покалывание. Желтая Луна, ставшая яркой для светящихся волчьих глаз, заливала своим светом заснеженную равнину, уходящую во все стороны до самого горизонта.       Унук задрал к небу зубастую пасть и издал долгий протяжный вой, оповещая мир о своем присутствии.