a moment in slow motion

иваизуми не привыкать к «первым». первый лучший друг — это то, с чего начинается список его «первых». он помнит, как ойкава впервые сжал волейбольный мяч в его тогда слишком маленьких руках, помнит, как его первая официальная клубная униформа помялась и потом промокла от пота, помнит свои первые поражение и победу так, будто воспоминания растворились в его крови. ойкава был рядом во времена всех этих «первых» и большинства последующих, и он был таким большим «первым» для иваизуми — первый лучший друг, первый сокомандник, первые синяк под глазом и разбитая губа, — что где-то по ходу дела он начал ожидать, что ойкава будет и его первым поцелуем. конечно, он никогда не планировал говорить этого. он надеялся, что это будет что-то простое, как одна из тех вещей, что теряется при переводе, но всё равно приводит к тому, где они должны быть, что-то лёгкое, быстрое и безболезненное. но они были вместе слишком долго, чтобы иваизуми считал это ни чем иным, как фантазией; он знал, что их первый поцелуй будет занозой в заднице, как и большинство вещей, связанных с ойкавой. и он был прав. это головная боль — заставить ойкаву остаться наедине после тренировки, заставить его надеть рубашку, заставить замолчать на достаточно долгое время, чтобы иваизуми смог сделать то, что хочет. ойкава знает, что происходит, так же хорошо, как и иваизуми, и даже если он хочет того же (они всегда хотят одного, они оба, независимо от того, что это), это не значит, что он будет упрощать задачу. они идут домой, шагают в одном ритме, сквозь треск гравия и стрекотания сверчков слышится голос ойкавы, который рассказывает про планы на завтра, размышляет о домашнем задании, угадывает, сколько же признаний он получит во время ланча. то, с какой ухмылкой и каким взглядом ойкава рассказывает это, заставляет иваизуми сжать пальцы на клубной кофте ойкавы и дёрнуть, чтобы остановить того. ойкава сказал лишь: — ива-чан… — и больше ничего, потому что когда иваизуми целует его, ойкава замолчал так, как обычно это делает. в тишине, в этот первый раз, разум иваизуми словно колесо крутится и крутится, набирает обороты. он думает, что, может быть, только может быть, им предназначено быть такими; словно две руки не совсем одинакового размера, с мазолистыми ладонями и перебинтованными пальцами, не соприкасающимися так, чтобы они были мягче и приятнее, но всё равно прижатыми ладонь к ладони. это то, как всегда говорил ойкава про них; это то, что иваизуми всегда знал про них. губы ойкавы натянуты из-за улыбка, и, хоть иваизуми не имеет большого опыта в поцелуях, что-то внутри него подсказывает, что всё должно быть не так. это должно быть слаще, может быть, тёплым, как кружка свежего кофе, или идеальным, как он слышал от других людей. но это ойкава, и он не сладкий, не тёплый и не идеальный, и иваизуми всегда знал это. ойкава толкается, и это то, что он делает сейчас: пальцы щекочут кожу под рубашкой иваизуми, язык скользит по нижней губе иваизуми, быстро и стремительно, как и всегда. и иваизуми не знает, как это работает, пока не знает, но он обнаруживает, что это не может быть настолько отличным от игры, соревнования или просто существования, поэтому делает то, что делал всегда. иваизуми говорит ойкаве: «нет», — прижимает руку к его локтю, говорит медленно, целуя с закрытыми губами, и, когда ойкава не уступает ему в темпе и мягкости, сердце иваизуми пропускает удар. вот оно: туманное промежуточное звено, неизведанное, но всё ещё знакомое, где ойкава встречает иваизуми на полпути, не делая, кажется, ни шагу. это то, куда вели инстинкты иваизуми; это то, что он считает правильным. этот момент в замедленной съёмке длится минуту и исчезает как вспышка молнии через несколько секунд. ойкава прикусывает губы иваизуми, вонзает зубы достаточно сильно, чтобы причинить боль, и иваизуми издаёт запоздалый полурык, прежде чем ударить ойкаву по рёбрам. его щёки горят, а сердце бьётся так сильно, что, кажется, может сломать грудную клетку, и он раздражён, поэтому всё в порядке. каким-то образом он чувствует то же самое, что и всегда чувствовал по отношению к ойкаве, и это успокаивает его (не то чтобы он когда-нибудь сомневался). — ива-чан, — говорит ойкава, и этот подразнивающий тон уже меньше раздражает, когда губы ойкавы насыщенно-розового цвета. — только не ври, это твой первый поцелуй? забудьте. всё ещё раздражает, он просто стал более терпимым, вот и всё. — он будет твоим последним, — рявкает иваизуми, желая, чтобы его щёки не были такими чертовски горящими, и хватает ойкаву за воротник рубашки. (в конце концов, поцелуев будет намного больше, чем ударов, но иваизуми никогда в этом не признается.)