Дом для Мажорчика

       Мне очень хочется упасть и отрубиться прямо сейчас, но я пересиливаю себя, аккуратно поворачиваю Илью на бок, чтобы развязать ему руки. От остальной обвязки я освободил его ещё перед сексом, но связанные ладонь к локтю руки — это уже один из моих фетишей.        — Всё хорошо? — пальцами растираю рельефные следы от впившихся в кожу верёвок. Илья издаёт какой-то непонятный звук, смахивающий на скулёж, а потом поворачивается ко мне и сонно моргает.        — Хорошо-о, — протяжно вздыхает он, вытягивается на кровати, хрустя позвонками.        Я самодовольно усмехаюсь, вытаскиваю из-под его ноги использованный презерватив, укутываю Илью в одеяло. Его бы сейчас в душ, но обычно ему нужен минимум час на то, чтобы прийти в себя. Это время он предпочитает нагло продремать в моей кровати.        — А кем ты себя воображал? — запоздало интересуюсь я.        Илья лениво приоткрывает глаза.        — Пороховой обезьянкой.        — Кем?        — Пороховой обезьянкой… Они были такие юркие, ловкие, чистили ору-ужие, — Илья подавляет зевок, — искали тайники, были на побегушках… Это даже не юнга ещё, а звание до. Юноши, почти мальчики. Пираты обманом заманивали на корабль и воспитывали из них негодяев и отморозков.        Я мысленно поражаюсь его начитанности. Я-то считал, что ниже юнги должности нет.        — Ты маленький извращенец, ты в курсе? — восхищенно говорю я. Надо же…        — Угу… — Илья улыбается не менее самодовольно, чем я только что.        — Единственное, я так и не понял, откуда эм… похищенный и обманом затащенный на корабль невинный юноша знал, чем для него опасен простой шнурок?        Илья фыркает, подтягивая одеяло себе на плечо.        — Вот что вы придираетесь, Денис Игоревич? — он подбирается мне под бок. — Ну знал и знал… Может, он боялся, что вы меня задушите…        Я слегка подвисаю над формулировкой. Илье этих тридцати секунд достаточно, чтобы задремать. Я даю себе несколько минут полежать, а затем вылезаю из-под его руки, натягиваю штаны и иду убирать бардак, который мы развели.       В большой комнате на диване сидит порозовевший от впечатлений Мажорчик — дверь в спальню я оставил полуоткрытой как раз для него. Ловлю его вопросительный взгляд и торможу возле ванной.        — Что?        — Вы не закрыли дверь. И я… Я подслушивал! — дерзко выпаливает он. Мне не совсем понятен вызов в его голосе.        — Я знаю, — пожимаю плечами, — и подглядывал тоже.        Да, мы с Ильей два испорченных эксгибициониста. Это, конечно, не было демонстративной акцией, и я, признаться, опасался, что факт осознания, что дверь не захлопнута, может нам всё испортить, но Илья если и нервничал, то только до момента, как я повалил его на пол.        — Я ушёл потом… В конце, — ему хватает совести покраснеть.        — Спасибо, — чопорно говорю я. Верёвка с плеча соскальзывает на пол. Я морщусь, поднимаю её и начинаю наматывать на локоть. Кудряшка заворожëнно следит за моими движениями.        — Вы ничего не скажете? — удивлённо спрашивает он. Я ловлю отголосок уже отзвучавшего сегодня кайфа: мы оба знаем, чего он добивается, но я упорно делаю вид, что не понимаю этого.        — Надеюсь, ты остался доволен? — очень вежливым тоном спрашиваю я. Отчаяние вспыхивает в глазах Кудряшки, а у меня внутри невольно ёкает. Почти как Илья.        — Разве вы не… — в последний момент Алексей всë-таки останавливается, не решаясь произнести желаемое. По его напряжённым скулам я вижу, что он прикусил щëки изнутри, затыкая себя сам.        — Не, что?        — Не сердитесь?        — Нет, — улыбаюсь я и, видя, что Мажорчику больше нечего сказать, скрываюсь-таки в ванной.        Так, верёвки по мешочкам и в стиралку, грязное белье — туда же. Я забираюсь в ванну, задëргиваю занавеску и с облегчением включаю горячий душ. Ка-а-айф… Я бы не сказал, что секс вызывает у меня напряжение, но почему-то максимально свободным от эмоций наших сессий я чувствую себя именно тогда, когда по спине барабанят горячие капли. Словно расслабляется внутренняя пружина. На этом релаксе воспоминания начинают играть ярче, насыщеннее, вкуснее. Я вспоминаю Илью у своих ног, замысловатую вязь узлов, его напряжённые пальцы, рваные вздохи. Нет, сейчас я не чувствую возбуждения — слишком устал, но вместе с паром, обволакивающим моё тело, я чувствую, как удовлетворение поселяется в каждой моей клеточке.        Из душа выхожу обновлённым, чистым и неприлично счастливым. Надо поставить кипятить молоко для какао, растормошить и отправить в душ Илью, поменять постель. Выхожу и снова натыкаюсь взглядом на Кудряшку. Чем-то это напоминает мне его выходки на остановке — забился в уголок дивана, уткнулся носом в колени и… надеется, что его заметят и среагируют.       «Измором решил взять?»       Я подхожу, сажусь ближе и мягко разворачиваю его к себе за плечи.        — Ну что такое? Выкладывай.        Вместо ответа он хватает ртом воздух, будто-то бы пытается загнать слова назад внутрь, но это ему не удается и он резко, как будто внутри него повернули рычаг, начинает рыдать. Я такие слëзы видел у Кристины — бурные, внезапные, в первое мгновение разлетающиеся каплями, как это иногда рисуют в мультфильмах. Со вздохом подтягиваю Мажорчика к себе, позволяю уткнуться мокрым носом мне в плечо, обнимаю и даю ему наконец нареветься в волю. Как и его рассказ — несвязный и хаотичный, слëзы у него такие же: бесконечные, бурные, как будто их долго копили и держали, а сейчас выпустили и они сметают всё на своём пути. Я пытаюсь разобрать, что он там бормочет, но ничего кроме «так не честно!» и «почему так?» не понимаю. Поэтому просто утешающе поглаживаю его по спине, ожидая, пока слëзы иссякнут сами собой. Наконец Алексей затихает, изредка судорожно всхлипывая. Я чувствую, как натягивается моя футболка, которую он сжимает в кулаках, чувствую, как напрягаются его плечи, но не спешу отстраняться. Видимо, не дождавшись чего-то конкретного, он аккуратно отодвигается сам, сердито вытирает слëзы с щёк, отводит глаза. Я встаю, иду в кухонную зону и набираю ему воды из фильтра. Когда перед его носом возникает стакан, он вздрагивает, а затем обхватывает его двумя руками. Я слышу, как он пьёт, иногда стукаясь зубами о стекло; забираю стакан, аккуратно беру Алексея за подбородок и поворачиваю к себе его лицо, заставляя посмотреть на себя.        — Если тебе чего-то хочется, если тебе что-то нужно — подойди и попроси, — тихо говорю я, — я не твой Верхний, чтобы знать тебя как облупленного и распознавать твои провокации, но это не значит, что я проигнорирую тебя, если ты попросишь.        — Вам… — короткий всхлип прерывает его, Кудряшка судорожно вздыхает, но продолжает, — вам не нужна моя зад… задница…        Я строго поднимаю бровь:        — Но это не значит, что тебе не нужна моя рука.        Он не выдерживает моего взгляда и отворачивается. Я утешающе ерошу его кудряшки и уже мягче говорю:        — Считай, что предоставлю её тебе в аренду, пока не найдëшь себе свою. Иди умывайся, а потом приходи на кухню. Будем варить какао.        — Какао? — от удивления Мажорчик даже забывает, что ему неловко и поднимает заплаканное лицо.        Я невозмутимо пожимаю плечами:        — «Ванильное общежитие» же. Помнишь?        Губы Алексея невольно вздрагивают в вовремя пойманной улыбке:        — Туше…        Я как раз засыпаю какао-порошок в закипевшее молоко, когда Мажорчик возвращается. Он умыт, влажные волосы зачëсаны за уши, и только чуть припухшие веки напоминают о его рыданиях десять минут назад.        — Денис Игоревич?        Я оборачиваюсь на его непривычно робкий голос. Алексей тут же отводит глаза в сторону. Я тянусь за сахарницей и как бы между делом замечаю:        — Я предпочитаю, чтобы мой собеседник смотрел на меня, а не в стену.        Его щëки вспыхивают, и он поднимает на меня взгляд. Мажорчик напряжён, он нервно ломает пальцы, но упрямство ведёт его дальше. Заготовленную фразу он выпаливает резко и быстро, чтобы не успеть передумать.        — Накажите меня, пожалуйста.        Я удивлённо вскидываю бровь:        — А ты в чём-то провинился?        Он растерянно моргает, и я уже вижу, как внутри у него медленно поднимает голову змея разочарования.        — Ну… я подглядывал за вами с Ильёй, — неуверенно говорит он.        — Дверь была открыта специально для тебя, — замечаю я. Ожидаю возмущений и подозрительного «Зачем?», но в глазах у Мажорчика ещё глубже разливается океан разочарования, и я поспешно добавляю. — Тебе не нужны эвфемизмы, просто прямо скажи то, чего ты хочешь.        Алексей смотрит на меня подозрительно долго, и я с тихим шипением выключаю плиту. Забытое молоко начало стремительно поднимать шапку пены.        — Денис Игоревич, отшлëпайте меня, пожалуйста, — искушение или желание всë-таки перебарывают сомнения.        Я задираю голову, с интересом изучая потолок.        — Ух, ты! Потолок не упал… И даже конец света вроде как не наступил… Хорошо.        Мажорчик недоверчиво моргает, но взгляд уже не отводит.        — И ещё…        — Да?        Он запинается, пытаясь подобрать верное слово.        — Вы можете… подоминировать меня тоже?        Как будто не этим я занимался последние минут пять. «Подоминировать», да, это сложно — выражать свои желания прямым текстом, хотя я тоже вряд ли смог бы подобрать слова.        — Тоже в аренду? — хмыкаю я. Мажорчик краснеет ещё сильнее, но кивает. Томлю его ожиданием, пока достаю из коробки с приправами ванильный сахар и корицу, а затем разворачиваюсь и хмурюсь. — Чего ждем? С моря погоды? Или забыл, где висит лопатка?        Алексей широко распахивает глаза, заполошно озирается, снимает лопатку с крючка и неуверенно делает ко мне шаг. Я беру её, невольно натыкаюсь взглядом на полустершуюся надпись на деревянной ручке «Привет из Алушты!», привычно хлопаю себя по раскрытой ладони.        — Штаны — вниз, трусы тоже, — велю я и не отвожу взгляда, наслаждаясь его неуверенностью и неловкостью, — руки на столешницу, поясницу прогнуть.        Мажорчик зеркально повторяет позу, увиденную вчера у Ильи. Я хмурюсь, разглядывая уже потемневшие, а кое-где позеленевшие следы от синяков.        — Нет, так не пойдёт, твоя задница ещё не зажила, — задумчиво кручу лопатку в пальцах, а затем единым движением возвращаю его трусы на место.        — У меня высокий болевой порог! — поспешно говорит Кудряшка.        — Не имеет значения, — отрезаю я, отодвигая его от столешницы. Он обжигает меня своим отчаянием, но я невозмутимо продолжаю. — Наклонись и упрись руками в лодыжки. Ну?        Кудряшка ещё секунду тупит и растерянно выполняет приказ.        — Ниже. Ноги шире. С растяжкой у нас всё грустно, я смотрю? Колени не сгибать! — резко хлопаю лопаткой по ногам. Алексей от неожиданности охает, естественно сгибает, но тут же выпрямляет колени. Неудобная поза, да. У нас на физкультуре она называлась «складочка» и предполагала дополнительное касание лбом коленей. Мажорчик выполняет её еле-еле на троечку.        Ещё хлопок. И ещё. Я чередую ноги, привычно соблюдая строгую симметрию. Деревянная поверхность звонко впечатывается в светлую кожу, раскрашивая его бедра абстракцией из овалов в тех местах, где на лопатке вырезаны отверстия. Алексей терпит молча и только на пятнадцатом ударе я слышу его сдавленное шипение. Дохожу до круглой двадцатки по каждой ноге и одобрительно похлопываю его по пояснице.        — Пока хватит, можешь выпрямиться. Одевайся.        Кудряшка не двигается с места.        — Я могу и дольше, — говорит он.        — Я же сказал: пока хватит.        — Но…        — Алексей! — подпускаю стали в голос. — Спорить будешь со своим Верхним, чтобы процесс доставлял удовольствие вам обоим! Поднимайся.        Он выпрямляется, тихо ругается себе под нос, натягивая штаны. Порог порогом, а по ногам получить — это вам не кот чихнул. Всë-таки, на мой взгляд, задница — куда лучший объект для порки. Ощущения мягче, но при этом богаче, меньше возможностей навредить, ещё и потискать в процессе можно. Сплошные плюсы.       Возвращаю лопатку ему назад и отворачиваюсь к кастрюльке, чтобы перелить какао в чашки.        — Спасибо, — тихо говорит Алексей. Мне почему-то приятно слышать его благодарность.        — Пожалуйста, — улыбаюсь я, — ты же пьешь какао?        Он несколько секунд обескураженно молчит, а потом смущённо кивает.        — Пью.        — Отлично, бери чашки и пошли, — подсыпаю сверху корицы и ванильного сахара, беру свою чашку и киваю на дверь спальни, — в ближайший час ты не садишься.        — Почему? — удивлённо спрашивает Кудряшка, аккуратно поднимая обе чашки — свою и Ильи. — Я смогу сидеть, всё в порядке. Я умею терпеть.        Я терпеливо вздыхаю и мысленно считаю до пяти.        — Ты не будешь садиться не потому, что тебе больно и я не хочу, чтобы ты терпел. А потому, что я так велел тебе. Понятно?        Мажорчик на секунду запинается, когда понимание настигает его. Пена на чашках опасно колышется, но, к счастью, Кудряшка достаточно ловок, чтобы ничего не пролить.        — Понятно, Денис Игоревич, — кротко отвечает он.        Я взглядом нахожу часы и засекаю время. А ещё я с какой-то внутренней вредностью ожидаю момента, когда Алексею придётся объяснять Илье, почему он стоит столбом, пока мы пьëм какао на кровати.       Не думал, что эта «аренда» окажется настолько забавной…