Сослагательное наклонение

У Локи ровное бледное лицо, губы сжаты в тонкую линию, а глаза огромные, блестящие, как кусочки льда, и до жути уязвлённые. По одним только глазам видно — ещё несколько мгновений, и он разревётся прямо на месте, как мальчишка. Отец этого совершенно не замечает (или легче думать, что именно не замечает, а не нарочно игнорирует). Тор не помнит, что такого Локи сказал, от чего началась очередная ссора. Настолько приедливо, что разум просто выбросил фразы, как ненужный белый шум. Он не помнит, в какой момент всё зашло слишком далеко, но факт остаётся фактом — отец почти физически источает пламя злобы, и от этого жара глаза-ледышки вот-вот начнут плавиться, стекая влажными струйками по щекам. Тор осторожно проскальзывает к брату (хотя такие движения скорее в характере последнего), кладёт ладонь ему на плечо. Только сейчас он замечает, что Локи весь дрожит от внутреннего напряжение, плотно сжав зубы. — Пойдём, — говорит в пол голоса, осторожно поглаживая тощую, струной натянутую спину. — Посидим в машине, давай. Локи медленно выдыхает — сейчас он в одном шаге от того, чтобы сорваться — бросает ещё один пронзительно острый взгляд на отца. Ответом ему прилетает небрежный жест рукой — «иди с глаз долой, никчёмный мальчишка». Отец никогда не отличался снисходительностью. От этого не редко доставалось и самому Тору, поэтому сейчас он перехватывает брата под локоть и мягко утягивает из кухни, прихватив с комода ключи. На улице идёт дождь. Не слишком сильный, но достаточно, чтобы оставлять частые шрамы-точки на плитке у дома и поблескивать струнами капель на сером полотне неба. Листья тихо шелестят от ветра, раскачиваются тяжелыми гроздьями в каком-то хтоническом задумчивом танце. Их особняк стоит в самой глуши, на границе дикого леса, где никто не узнает, где все их тайны будут надёжно спрятаны от внешнего мира. От сюда не уедешь быстро, не спрячешься в ближайшем баре или парке. Остаётся только одно — потрёпанный пикап на заднем дворе. Старый и уже немного тарахтящий на ходу, хотя семья у них далеко не бедная. Но Тор не жалуется. Когда они садятся в машину, звук дождя становится глухим, обволакивающим, превращаясь в музыку. Мирное постукивание по крыше гладит настороженные нервы. Локи долго смотрит в окно и дышит неровно, как будто пытаясь сдержаться. Как будто не решаясь плакать вслух, хотя по лицу всё же пробегает несколько одиноких капель. На стекле капель куда больше, они оставляют за собой мокрые дорожки, скатываясь к земле. И от этого сравнения как-то досадно подёргивает узелок, завязанный внутри. Словно небо плачет вместе с ним. Словно Локи сам и есть этим дождливым грустным небом. Через несколько минут Тор молча берет его за руку. Обхватывает тонкую ладонь своей, тёплой и слегка огрубевшей от тренировок, большим пальцем поглаживает шершавую кожу. Он, вообще-то, не особо склонен к подобной нежности, но с Локи так надо. Локи постоянно испытывает тактильный голод, хотя и старается этого не показывать. Вот и сейчас, он не отвечает на прикосновение, лишь прикрывает немигающие глаза, отклоняет голову на спинку кресла и тяжело вздыхает. — Зачем он вообще взял меня, если так сильно ненавидит? — тихий голос теряется в шуме дождя, точно отзвуки далёкого грома. Тор смотрит на него в упор — на острые черты лица, на темные круги под глазами, на дрожащие, точно крылья бабочки, ресницы. — Он не ненавидит. Просто он очень вспыльчивый и часто не следит за словами. Ты же знаешь. Локи фыркает. Уголки сухих губ изламываются в нервной улыбке. Ему хочется громко расхохотаться, но воздуха в груди, почему-то, хватает лишь на короткий вздох. — Ну да. Капли разбиваются о лобовое стекло, медленно бегут вниз, скапливаясь лужицами у причудливо дремлющих сейчас дворников. Рука, обхватившая его пальцы, кажется, вот-вот исчезнет, точно мираж. Локи поворачивает голову и смотрит, бессмысленно, бездумно, как смотрят на текущую воду или на птиц в небе. — Зачем ты это делаешь? — произносит он, наконец, и у Тора от звука его голоса бегут по спине мурашки. — Зачем возишься со мной? Глаза снова, точно две синих льдинки, холодные и отчаянные. И фраза звучит то ли, как укор — я не ребёнок — то ли, как извинение — тебе не надоело?… Тор не находится с ответом, и от этого чужие губы трескаются чуть шире, плотно прижимаясь друг к другу. Локи всё же пробегает пальцем по грубым костяшкам, и Тору кажется, будто по руке только что скользнула цепким хвостом маленькая ядовитая змея. — Знаешь, ты мог бы угождать ему, — продолжает говорить Локи, чтобы заполнить тишину хотя бы так, хотя бы голосом, скучающим и надломленным. — Не трудно сделаться любимым сыном на фоне такого, как я. Он вписал бы тебя в наследство… Хочется заткнуть его чем-то вроде подзатыльника или пощёчины, чтобы не нёс ерунды, но щенячьи глаза — болезненно игривые, без капли веселья — не позволяют. Поэтому Тор упирается ребром запястья в его плечо и кончиками пальцев дотрагивается до щеки. — Локи, я дорожу тобой больше жизни, — говорит, проникновенно до ледяных иголочек в животе. — Мне к чёрту не сдались ни отцовская благосклонность, ни, тем более, наследство. Локи на это лишь устало улыбается. — Дурак. Думаешь, я бы позволил тебе забрать всё себе? Это была бы партнёрская схема заработка. Типа афера, понимаешь? «Обведи старика вокруг пальца». Стрелка невидимых часов лениво переваливается на новую цифру. Висящее в воздухе напряжение коротко вздрагивает, теряя равновесие, и валится по ту сторону каната, где всё снова, как прежде, где нет боли и истерики, только тихая печаль, которая утром исчезнет вовсе. И Локи больше не похож на мраморную статую, покрытую тёмными трещинами. Даже цвет его глаз будто меняется, теплеет — из обжигающего холода речной воды до терпко-пряной хвои. Тор улыбается в ответ. С души с глухим рокотом скатывается огромный угловатый камень, давивший на легкие. Он осторожно шевелит пальцами, и Локи наклоняет голову, прижимаясь к тёплой ладони, точно довольный уличный кот, которого, наконец, накормили. Иногда Тор совсем забывает, что его названный брат ему и не брат вовсе, и даже не человек. Когда отец притащил полуживого ребёнка домой, ему было всего пять, но даже тогда он всё понял. Синяя кожа, красные заплаканные глаза — Локи был йотуном, слишком маленьким и слабым, и от того бессердечно брошенным умирать. Отец никогда не отличался излишним сочувствием, и Тор сначала не понимал, к чему этот странный жест милосердия к крохотному чудовищу. Но когда через год или два Локи привязали к нему, как питателя, всё стало ясно. Отец всегда хотел обучить сына магии, но тот, от рождения к ней не приспособленный, никак не мог ухватить нужную нить. От чего-то, Один решил, что посторонний источник сможет решить эту проблему. У них даже почти получилось. Но Локи был не предметом, а живым существом. Потому, когда Тор впервые попробовал сотворить простенькое заклинание, он вскрикнул. согнулся в приступе боли и слабости и весь покрылся тонким слоем снега. Магия уходила из него стремительно быстро, почти вся бесцельно испаряясь в пространство. Еще немного, и он бы умер, но Тор вовремя остановился. Локи потерял сознание, заклинание рассыпалось — план не сработал. Дождь почти совсем успокаивается и уже не барабанит, не стучит, лишь сонно шелестит в листьях, поднимая влажное напыление над асфальтом. У Тора в машине всегда есть плед, несколько фруктовых батончиков и вода, чтобы, когда ситуация совсем плоха, можно было не возвращаться домой на ночь. В большей степени, это ради Локи. Локи, который сейчас лежит у Тора на коленях и тихо посапывает, уткнувшись носом ему в ладонь, сухую и тёплую. От одного его вида на лице невольно возникает мягкое блаженное выражение. Когда он не храбрится и не отгораживается каменной стеной от всего мира, то становится очень нежным и домашним. Сначала трудно было привыкнуть к подобной перемене. Когда в первую секунду он обмораживает нутро ледяным острым взглядом, а в следующую сам лезет обниматься. К тому же, брат ведёт себя так только с ним. Отец объяснил, что он для Тора теперь что-то вроде фамильяра. Раз уж трюк с резервом магии не сработал, а их ауры уже необратимо связаны. Порой это превращалось в настоящее мучение — они чувствовали слишком одинаковое, хотя были совершенно разными. Когда отец снова ни за что, ни про что отчитывал сына, Локи буквально вспыхивал изнутри, искрил магией и непременно замораживал ближайший участок пола, на котором стоял. Когда отец срывался уже на нём, Тор весь внутренне цепенел, словно покрываясь плотной пеленой льда, немел от беспомощности, и хотел бы как-то это выпустить, хотел бы завертеть вокруг себя вьюгу, но не мог, не умел. И только, когда брат обнимал его, крепко вцепившись в спину, или невесомо опускал руки на плечи, холод отступал. Разморозить самого Локи было куда труднее. Он цеплялся за свою злость так отчаянно и крепко, будто это была единственная вещь, способная удержать его на плаву. Как дикий зверь сперва долго скалит зубы прежде, чем лизнуть протянутую руку. В конце концов, он всегда сдавался. Тор гладит его по волосам и чувствует, как брат в полудрёме поворачивает голову на прикосновения. Иногда ему кажется, будто Локи — его личный питомец, которого так и хочется ласкать за ухом и кормить сладостями прямо из ладоней. Если бы кто-то увидел такое его поведение, совершенно чуждое холодному изваянию, каким он был на людях — с надменным изгибом бровей и насмешливо вздёрнутыми уголками губ — подумал бы, что мерещится. Тору от этого остро жжёт где-то в солнечном сплетении, вынуждая прятать искрящиеся, злые глаза. Мир не видит Локи таким, как видит он. Мир совершенно ничего о нём не знет. Мир, такой равнодушный и чужой, в котором всем плевать, в котором Локи совершенно ничего не значит, не может ничего, кроме вечного «защищаться» и «нападать». Не имеет даже никакого своего места кроме не-своей машины во дворе не-отцовского дома. Никакого своего кого-то, кроме названного брата, сына его не-отца. Тёплое дыхание едва заметно задевает ладонь, отдаваясь на ней фантомными иголочками. Локи нервно подрагивает во сне, почти в унисон с редкими каплями, отстукивающими по крыше сбивчивый ритм. Иногда Тор задумывается, чего бы ему хотелось больше — чтобы Локи так и оставался рядом, спал у него на коленях, тыкался носом в шею в особо трудные моменты, или чтобы Локи был свободен — и понимает лишь, что одновременное сосуществование и того, и другого, увы, совершенно невозможно. И тогда Тор уходит еще глубже в размышления, спрашивая сам себя — готов ли он прямо сейчас отказаться от, наверное, единственного действительно близкого и дорого ему существа, разорвать эту их до боли тесную связь, чтобы отпустить его? Конечно, без него Локи тоже будет плохо, но это сейчас. А так ли сильно Тор необходим, если не брать в расчёт… решительно всё, произошедшее еще в их детстве? Часто, возможно, чаще, чем следовало бы, он чувствует себя виноватым. Ведь это ради него отец принёс ребёнка, наложил связующие чары, а теперь продолжает винить Локи во всех смертных грехах и истязать, как непослушного пса. Из-за него он постоянно… — Ты точно идиот, братец. Тор слабо вздрагивает, опуская взгляд — Локи, будто прочитав чужие мысли (заслуга той же их связи), изворачивается на его коленях лицом вверх и серьезно смотрит в глаза. — Во-первых, он сделал это не ради тебя, а чтобы потешить собственную гордость. А во-вторых, история не терпит сослагательного наклонения. Так что перестань думать о ерунде. Тор хмурится, недоуменно хлопая ресницами: — Чего?… Локи на это лишь деланно закатывает глаза, состроив страдальческое лицо. Хотя в таком положении — со взбитыми после сна волосами и смотрящий на брата снизу вверх, он выглядит скорее нелепо, чем щадяще или даже снисходительно. — Того. Что случилось, то случилось. Тем более, я бы всё-равно умер там, если бы не твой отец. Жизнь вообще не самая приятна штука, но мы хотя бы есть друг у друга. Я бы не стал ничего менять, даже, если бы мог. Он говорит об этом так просто и спокойно, что Тор совсем замирает, слушая и неосознанно поглаживая его по щеке костяшкой указательного пальца. В моменты, когда Локи смотрит на него вот так — без тоски, без жгучей обиды, прямо и вроде ни о чём не жалея — всё вокруг сразу становится правильным. Как-будто иначе быть и не может. Хотя, оно, наверное, и правда не может. Как иначе, если всё, что нужно Локи, чтобы успокоиться — снова прижаться к чужой ладони и слушать шум дождя за окнами машины, их неизменного убежища? Как иначе, если всё, что для Тора имеет значение, это, вопреки навязанным ожиданиям и произошедшим не из-за него бедам, просто смотреть брату в глаза и знать наверняка — вместе они через всё пройдут.