Осколок льда

      Это была среда, утро, и оно, это утро, своим белым палящим солнцем выжгло Цунами глаза. Она проснулась в своей большой постели, с вылезшим из пододеяльника толстым одеялом и с головой, склоненной вниз, пока подушка пылилась на грязном полу. Как и все эти дни у Цунами не было настроения. Она проснулась с огромной, как вся Яшмовая гора, дырой в груди, но поняла, и проснулась не из-за солнца, а от того, что кто-то звонил. Это был неизвестный номер. И она сбросила его.       Полежав так минут десять, бессмысленно глядя в высокий потолок, точно там происходило нечто очень интересное, Цунами заставила себя встать и босиком прошлепать в ванную. Если бы кто-то видел её тогда, обнаженную и совершенно разбитую, то не нашел бы ни привлекательности, ни хотя бы толики желания — ведь Цунами давно не была той молодой, ловкой и сильной девушкой, какой была многие и многие годы назад. В сорок два люди, да и драконы, выглядят нормально, но не Цунами, усеянная застарелыми шрамами, поцелованная огненно-металлическими губами войны, и немного одряхлевшая от годового безделия.       В душе она слушала то шум воды, то ругань соседей. Плакал ребёнок. Муж бил жену. Где-то играли песни «Кис-Кис». Все заглушало мысли — бесцветные, ледяные, бессмысленные. Когда же вода перестала течь, она вытерлась, переоделась и направилась на кухню. В холодильнике как всегда ничего не было. Только на столе — пакет из доставки и письмо, покрытое пятнами жира. Цунами стала есть, запивая все водой, и швырнула мусор на пол.       Впервые за долгое время, вернее, за четыре года, она подумала о друзьях. Почему-то сегодня, в день девятой годовщины событий, переломивших мир, поделивших жизнь на «до» и «после», они пришли к ней как мимолетные, подобно взмахам бабочкиных крыльев, видения.       Друзья… это слово вселяло надежду в душу Цунами все те годы, что она была с ними в разлуке. Да, с ней всегда рядом шествовал Потрошитель. Нередко на своем пути она встречала Беду, Вихря, Карапакса или Луновзору. Но где были… те самые?       Начиная с того рассвета, когда наступило самое темное время в её жизни, она думала, что же пошло не так. Десять лет назад все было нормально. Счастье семейной жизни, друганы, которые обязательно прикроют спину, стареющий, но пребывающий ещё в рассудке приемный отец — не жизнь, а сказка. Ореола, её драгоценная Ореола, и их взрослый сын Сумеречный Волк. Глин, Солнышко и Звездокрыл. И сама Цунами. Они жили себе спокойно, веря, что это никогда не кончится, и они будут жить вечно в достатке и спокойствии.       Но все рухнуло за какие-то… несколько недель, по сравнению с годами покоя и счастья — крупинка в океане.       Девять же лет назад надежды и любовь Цунами были втоптаны в грязь, все самое дорогое сердцу — выкинуто в огонь войны. Возможно, всему виной стала сама Цунами? Возможно, стоило тогда остановиться. Не делать непоправимого. Но было поздно. Поздно, как бывает поздно, когда стрела уже выпущена из тетивы и увязла в груди человека (или дракона), чьей смерти ты никогда не желал. Стоило умерить пыл, избавиться от обиды и непомерных, обычно ей несвойственных, амбиций. Стоило…       Зачем говорить об этом, если все кончено, и Цунами самолично уничтожила свою жизнь? Зачем это никчёмное «Стоило бы…»?       А потом она бросила недоеденный бургер и направилась к своему рабочему месту. Когда они с Ореолой ещё были вместе, стол, располагавшийся в их московской квартире, всегда был убран. Ореола ценила порядок и, едва замечая хаос, который был свойственен только Цунами, приходила с тряпкой, веником, шваброй и моющими средствами и либо заставляла свою возлюбленную убираться, либо делала все сама. Этот стол, это рабочее место, было захламлено похлеще любых помоек, что ей встречались.       Огонек решимости все разгорался и разгорался.       Солнышко, наверное, заявила права на трон. Звездокрыл с отцом изобрели прибор, который изменил жизнь в Пиррии до неузнаваемости. А неприхотливый Глин продолжает жить в своем домике на болоте, вырезать по дереву и готовить любимые блюда. Быть может, у них появились отношения, самки или самцы, и они обзавелись потомством.       Решимость потухла.       Цунами закрыла глаза и, упершись головой в руки, легла на стол. Усталость — не телесная, а душевная, — и желание спать и спать, пока не придет старуха с косой, накрыли её, как волна. Она прислушивалась к стуку своего разбитого сердца и звону собственных мыслей. Ты им не нужна. После того, что случилось, ты никому не нужна.       Перечитала письмо, которое, как оказалось, все это время держала в кулаке. Скомкала и бросила в другой угол комнаты.       Решимость алой свечой согрела грудь женщины, и Цунами, громко вздохнув, открыла глаза.       «Я должна попытаться. Иначе умру так, в грязи и одиночестве».       Она развернула письмо. Снова перечитала. Осторожно сложила. Снова вздохнула. Размяла спину. И направилась прочь из квартиры.