14. День Святого Валентина
10 февраля 2025 г., 12:00
[14 февраля]
Вчера Шастун не остался у Арсения. Уехал перед самым закрытием метро, как будто всё само собой разумеется. Попов не спросил, Шаст не объяснил, и почему-то от этого было чуть неуютно. Позов уже спал, когда Антон вошёл в квартиру, но, кажется, не удивился его возвращению — или просто сделал вид. — Ну, привет, блудный сын, — пробормотал он, приподняв голову с подушки. Шастун снял куртку, бросил её на спинку стула и тихо ответил: — Доброй ночи, Дим. — Доброй. Казалось, на этом разговор должен был закончиться, но Димка не спешил засыпать. Потянулся, зевнул и, всё ещё не открывая глаз, лениво добавил: — Ты бы мог уже и не приходить, знаешь? — Ага. — И, наверное, завтра тоже не придёшь? Антон замешкался, глядя в пол. — Ну… да. Позов вздохнул и закрыл глаза. — Ну и фиг с тобой, Шастун. В его голосе не было ни обиды, ни упрёка — только лёгкая усталость и, может быть, тихое понимание. Антон ничего не ответил. Просто выключил свет и лёг, чувствуя, что этот разговор ещё вернётся к нему позже.***
— Мы вообще пьем сегодня или нет? — Антон, — Арсений медленно повернулся к нему, сложив руки на груди. — Ты правда спрашиваешь? Шаст усмехнулся. — Мы официально уходим в запой? — Конечно. — кивнул флейтист доставая из холодильника бутылку белого полусухого. — В честь праздника. — В честь какого? — 14 февраля, как-никак. — Арс ловко разлил напиток по бокалам, протягивая один собеседнику. Шастун фыркнул и сделал глоток вина. — Ты его вообще празднуешь? — Обычно нет, не вижу в нем смысла. — ответил музыкант, смотря на тарелку с сырами на столе. В голове Арсения проскочила мысль, что, наверное, стоило ещё купить клубнику или, может быть, какого-нибудь хамона или чего-то подобного, но уже было поздно. Да и Антон не выглядел привередливым — похоже, он был готов пить так, без закуски. — Почему тогда сегодня ты решил сегодня сказать Дню Святого Валентина «да»? — спросил Шаст. — Потому что ты здесь. — он пожал плечами, бросая короткий взгляд на него. Простая фраза, сказанная будто невзначай, но почему-то она застряла в голове. Шаст не ответил сразу, просто покачал бокалом в руке, наблюдая, как тонкая плёнка вина стекает по стенкам. — Арс, а как ты обычно проводил этот день? — В концертах, гастролях, репетициях. Вот в прошлом году просто весь день дома пролежал, у меня был выходной. — Без свиданий? — Антон хитро улыбнулся. — Даже без классических one night stand? — Ну, бывало, но давно. Это знаешь ли не особо значимые события. — Секс на одну ночь? — И они тоже. — Арсений сделал глоток вина и начал вилкой ковырять сыр. — Просто… всё это было каким-то бессмысленным, словно свидания ради свиданий, отношения только для того, чтобы ни я, ни партнеры не чувствовали себя одинокими. А весь секс… он просто не имел смысла. Было не плохо, но и не значимо. — А сейчас значимо? Попов посмотрел на него внимательно и, чуть улыбнувшись, сказал: — Сейчас… по-другому. Антон уловил в его словах что-то большее, чем просто констатацию факта, но не стал уточнять. Внутри вдруг возникло странное, почти резкое желание довериться Арсению, сказать что-то важное, вытащить из себя то, что давно лежало тяжёлым грузом. Он почувствовал, как пальцы крепче сжали бокал, и прежде чем успел осознать, что собирается сказать, просто выдохнул: — Мне изменяли. Это было неожиданно. Для самого Антона тоже. Он не хотел рассказывать, потому что это казалось ненужными подробностями, которые только всё усложнят и испортят. Но в ответ на этот внезапный порыв Арсений не изменился в лице, хотя его взгляд стал чуть мягче. — Год, — добавил Шаст, прежде чем музыкант что-то ответил. — Я был последним, кто узнал. Тонкая пауза, будто музыка перед кульминацией. Арсений смотрел на него, и внутри что-то сжалось. Он не знал, что сказать, потому что любое слово казалось бы лишним. Ему не хотелось спрашивать, кто это был и когда — это не имело значения. Имело значение только то, что Шаст вспомнил об этом сейчас, что это всё ещё отзывалось в нём болью, даже если он пытался говорить об этом легко. Попов просто хотел быть рядом, чтобы тот не чувствовал себя одиноким в этом воспоминании. — Мне жаль, — тихо сказал Попов. — Да ладно, это уже не так болит. — Антон отмахнулся, но потом, помедлив, выдохнул: — Просто… с тех пор мне сложно доверять людям. Он усмехнулся, нервно проведя пальцами по стеклу бокала. — Не понимаю, как сейчас доверяю тебе, — он запустил руку в волосы, задумчиво нахмурившись. — Ещё и сижу с тобой тут который вечер, говорю обо всём подряд… Короче, да. Просто хотел поделиться. — А ты вообще хочешь этого? — Что? — Хочешь верить? — а потом Арсений тихо добавил. — Мне. Шастун не сразу нашёл, что сказать. Это прозвучало слишком интимно, словно вопрос был гораздо сложнее и глубже, чем Попов пытался показать. Потому что это читалось в нём — в его теле, в том, как он едва заметно напрягся, когда спросил, будто настороженная кошка, готовая сбежать в любой момент под диван. В этом было что-то ироничное. Два человека, разочаровавшиеся в любви — по-разному, но, в сущности, одинаково, потерявшие веру в это чувство, — сидят на кухне в центре столицы в день всех влюблённых и пытаются… что-то пытаются. Антон глубоко вдохнул и также тихо ответил: — Да. Арсений медленно кивнул, будто подтверждая про себя что-то важное. — Ты странный, — вдруг сказал Шаст, поворачиваясь к окну. — В каком это смысле? — удивился резкой смене темы Арс. — В том, что ты ведёшь себя так, будто ничего не изменилось. Они снова сидели у Попова дома. Опять. Это уже не было случайностью. Это становилось чем-то большим — чем-то, что сложно определить словами, но что чувствовалось в каждом взгляде, каждом жесте, в самой тишине, которая уже не была пустой. Это было странно. Пугающе. Но почему-то не так, как должно было бы быть. Происходящее не вызывало желания сбежать, не заставляло трястись от страха, не давило на грудь парализующим ужасом, как бывало раньше. Наоборот, это ощущение заставляло держать себя в руках, потому что хотелось протянуть руку и коснуться. Потому что соблазн был слишком велик. Всё правда изменилось. С той самой встречи в самолёте мир будто сошёл с привычных рельсов, пошёл по непредсказуемой траектории. Всё пошло наперекосяк. Но странным образом это не чувствовалось как хаос. Скорее, как его обратная сторона — будто после долгого беспорядка в жизни Антона что-то вдруг начало выстраиваться в порядок. — А разве изменилось? — Ты серьёзно? — Серьёзно. Антон выдохнул, откидываясь на спинку дивана и качая головой. — Мы сидим тут уже который день, мы провели несколько суток вместе, и ты хочешь сказать, что всё осталось прежним? Музыкант молчал. Он смотрел на Шаста так, будто знал, о чём тот говорит, но хотел, чтобы он сам это произнёс. — Ладно, — Антон поставил бокал на стол. — Тогда скажи мне. — Что сказать? — Что это. — Он обвел рукой пространство между ними. — Вот что это, Арсений? — Это? — Флейтист посмотрел на расстояние, которое разделяло его с Антоном, и поднял на него взгляд, полный непонимания. — Да, это, — Шаст резко выдохнул. — Это… чертовски странное напряжение, которое висит между нами с того момента, как я остался у тебя ночевать. Антон смотрел на Арсения, и воздух между ними словно сгустился, стал плотным, осязаемым. Напряжение нарастало, натягивая пространство между ними, как перетянутую струну, готовую лопнуть от малейшего движения. Шаст никогда не боялся слов, но сейчас казалось, что он стоит на грани чего-то необратимого. Грудь сдавило, пальцы дрогнули, но он не двигался. А Арсений всё ещё молчал, и это молчание только подливало масла в огонь. Всё внутри требовало разрядки — одного слова, одного шага вперёд, одного прикосновения, но никто из них не двигался. — Ты вообще собираешься говорить? — С тяжелым выдохом сказал Шаст. — А ты? — Растерянно спросил Арсений, открывая глаза шире. — Я хотя бы пытаюсь разобраться. — Шастун сжал челюсть. — В чём? — Я… — Антон загнулся. — А ты хоть что-то пытаешься понять? — Я не понимаю зачем. Ты тут, кажется, разбираться пытаешься, а я вроде и не путался. — Вскинул руки Арсений. — Что ты хочешь? — А ты? — Шаст чуть не подскочил с места, он чувствовал, как все его мысли кричат лишь о том, что ему нужно бежать, но что-то внутри заставляло продолжать этот разговор. — Не переводи стрелки, Антон. — Уверенно сказал Арсений. — В чём ты хочешь разобраться? — В том, что я к тебе чувствую. Он посмотрел на Попова, и в этот момент внутри всё сжалось. Эти слова дались ему тяжело, но, когда они сорвались с губ, стало легче. Будто он просто выплюнул их — и после этого… всё вдруг упростилось. Как если вынуть занозу: в моменте неприятно, даже больно, но потом резкая, глухая боль исчезает, оставляя после себя лишь лёгкое покалывание. Арсений молчал, но взгляд его поменялся. Он слушал внимательно, даже слишком — так, будто ловил каждую эмоцию в голосе Шаста, будто пытался понять больше, чем было сказано. В этот момент он словно стал собраннее, тише, глубже. Ни одной неосторожной реакции, ни тени жалости, ни попытки замять тему. Только этот сосредоточенный, почти задумчивый взгляд, в котором сквозило понимание. Флейтист медленно кивнул и тихо сказал: — И что ты чувствуешь? — Я не знаю, — Шаст провёл рукой по лицу. — Но я не могу перестать думать о тебе. Арсений чуть улыбнулся. — Ты удивительно прямолинеен. — А ты удивительно спокоен. — немного злобно ответил Антон. — А зачем паниковать? Всё вроде хорошо. — Я думал, ты будешь вести себя как минимум… не знаю. — Шаст немного нахмурился, смотря прямо в глаза Арсению. — По-другому. — Ты хочешь, чтобы я испугался? — Нет, но… — Антон замолчал. Вместо слов он поймал себя на том, что рассматривает лицо Попова, будто пытаясь в нём что-то прочитать, разгадать то, что Арсений никогда не говорил вслух. Его взгляд скользнул по голубым, почти ледяным глазам — глубоким и неподвижным, как замёрзший Байкал зимой, таким холодным на первый взгляд, но с чем-то тёплым, спрятанным в глубине. Затем — на острый, чётко очерченный нос, на светлые родинки, рассыпанные по щеке, на нахмуренные тёмные, негустые брови, подёрнутые лёгкой тенью сомнения. Он отметил тонкую, почти незаметную щетину, будто нарочно оставленную, чтобы не выглядеть слишком безупречно, и наконец остановился на губах. Тонких, светлых, чуть сжатых, словно Арсений пытался удержать что-то внутри, не дать словам сорваться раньше времени. Антон поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Он не знал, сколько секунд прошло — может, мгновение, а может, целая вечность. Всё вокруг будто размывалось, теряло значение, оставляя только этот взгляд, этот момент, наполненный чем-то, что трудно было описать словами. Арсений смотрел на него тоже. Спокойно, пристально, будто взвешивая что-то внутри себя. В его глазах больше не было льда — только тёплая, тихая сосредоточенность, почти ожидание. Он не торопился, не спешил прерывать тишину, будто проверяя, насколько можно приблизиться, прежде чем что-то изменится окончательно. И вдруг наклонился вперёд. Близко. Слишком близко. Антон не двинулся. Не моргнул. Даже не попытался отстраниться, когда почувствовал дыхание Арсения — тёплое, с лёгким привкусом вина, смешивающееся с воздухом между ними. Всё внутри напряглось, будто струна, натянутая до предела. Пространство между ними сузилось до считаных сантиметров, и даже они казались слишком большим расстоянием. Попов не спешил. Он смотрел прямо в глаза Антона, и в этом взгляде было что-то невыносимо завораживающее. Не только ожидание, но и что-то большее — будто он давал Шасту последний шанс отступить. Но тот не отступил. Антон видел, как его зрачки чуть расширились, как губы дрогнули, и вдруг осознал, насколько сильно сам этого хочет. Насколько долго сдерживал себя, глушил это чувство, прятал его под слоем беспечности, но теперь оно прорывалось наружу, как огонь, разгорающийся от одного неверного движения. И когда Арс поцеловал его, Антон не отшатнулся — наоборот. Он ответил на этот поцелуй так, будто ждал его весь этот чёртов вечер. Будто ждал его всю жизнь. Секунду или две всё было почти осторожным. Будто они оба проверяли, можно ли, позволяли себе прочувствовать это до конца. Но потом осторожность исчезла, растворилась в напряжении, накапливавшемся между ними слишком долго. Поцелуй стал жаднее. Глубже. Губы музыканта были тёплыми, мягкими, но в этом касании чувствовалось напряжение, сдержанное желание, притаившееся где-то внутри. Антон почувствовал, как его собственное дыхание сбивается, как жар растекается по телу, заставляя сердце биться быстрее. Он сжал пальцами ткань лонгслива Попова, притягивая его ближе, будто боялся, что тот вдруг отстранится, исчезнет, будто это могло быть сном, который он не хотел прерывать. Попов не торопился, но и не отпускал Антона. Он целовал его медленно, изучающе, будто хотел запомнить вкус, ощутить каждую секунду. И всё же в этом было что-то жадное, что-то не до конца осознанное, как будто он и сам не ожидал, насколько сильно этого желал. Когда Арсений углубил поцелуй, слегка наклоняя голову, внутри у Шаста всё перевернулось. Чувства смешались с алкоголем, с тихой музыкой, с приглушённым светом. Мир сжался до этой маленькой квартиры, до дивана, до их дыхания, смешивающегося в одном ритме. Антон чувствовал, как у него дрожат пальцы, как по телу пробегают мурашки от одного только прикосновения к чужой коже. Всё это было слишком — слишком ярко, слишком близко, слишком естественно. Он не знал, как что-то, возникшее так внезапно, может ощущаться настолько правильно. Попов слегка наклонился ближе, дыхание обжигало губы. Их поцелуи становились глубже, медленнее, но в этом было столько подтекста, столько эмоций, что Антон не мог думать ни о чём, кроме этого момента. И вдруг он понял: он больше не хочет притворяться, что между ними ничего нет.
