Аддиктивный синдром

Меня пытались запутать. После голодовки еду, как и наркотики, стали приносить в разное время. Сначала я этого не заметил, но позже от безысходности начал считать время, и оно никогда не сбегалось. Иногда итальянцев не было целый день, иногда шесть-семь часов. Временами Корренте приставлял ко мне громил в надежде, что я расколюсь, а иногда, словно в наказание, запирал одного, выключая единственный источник освещения. Прошло шесть или семь дней с момента, как я оказался взаперти. Точно сказать не мог. По ощущениям эти дни растягивались в месяцы. Быстро время шло только под кайфом. Когда никого не было рядом, я не мог понять сплю или нет. Грязный потолок, оплетенный паутиной, начинал танцевать перед глазами вместо с амфетамином в крови. Когда действие фена заканчивалось, возвращались запутанные, отчаянные мысли, из-за которых я не мог найти себе места. И так постоянно. Будто замкнутый круг. Словно я попал в чертов день сурка. С неумолимым течением дней я инстинктивно стал ожидать следующую встречу с Корренте. Дело в том, что каждый раз, как его амбалы запихали в меня наркотики, он присутствовал. Наблюдал, проглотил ли я. Спрашивал перед каждой дозой, не пора ли сдаться. Сдаться? Нет, я так не мог. Перед глазами постоянно был Клаус. В бреду под наркотой и на ясный ум передо мной стояла его ухмылка, а в ушах звенело «крольчонок», которое он так нежно произносил… Сдаться? Никогда. «Прости, Клаус, но если мне суждено умереть в этом гребаном подвале, я умру, но не стану в твоих глазам предателем. Только не вновь», — говорил я с вымышленным Клаусом, когда оставался наедине. В мыслях я разговаривал с ним часами, а иногда — вслух, представляя, какое лицо он бы состроил, что бы сказал, как бы в это время вокруг нас бегали Асмодей и Лили. Я пытался не думать о том, как это выглядит со стороны, ведь в вымышленном мной мире было все, что я хотел. Все, чего не было здесь… Мне удалось ненадолго уснуть, как вдруг дверь со скрипом открылась. Немного ранее мне уже давали наркотики, а значит это могла быть лишь долгожданная еда. Будто услышав мои мысли, живот утробно заурчал. От яркого света я сощурился. Пока глаза привыкали, я пытался представить, что вместо Лучано или Софрелли на входе окажется Клаус. Как он, покрытый кровью врагов, прижмет меня к себе и будет без остановки шептать, что все хорошо. «Все хорошо, крольчонок.» «Я рядом, малыш.» «Так соскучился, Отто.» «Пошли домой.» Я поднял взгляд, полный надежды. Улыбка погасла. На пороге стоял еще один итальянский головорез. Наверное, Лучано или Софрелли устали сидеть с пленником и приставили кого-то из шестерок. — Сегодня я вместо Лучано. Грубый голос уведомил меня о смене надзирателя, поставив на пол поднос с бутылкой воды и хлебом. Я поднялся на все еще немного подрагивающих ногах и направился к еде. Плевать, кто он, я чертовски хочу есть. И пить. И никогда больше не видеть незнакомые лица. Как обычно, черствый хлеб. Я привык к такой еде и даже немного радовался, что сегодня меня все же покормили. Голодовку в два дня я едва ли пережил. Никогда не думал, что потребность в еде может быть настолько сильной, что земля из пола становится столь вкусной… Что бы хлеб не был таким твердым, я размочил его немного водой. Воду я пытался хранить. Она нужна была не только для того, чтобы пить, но и умываться, остужая тело, когда меня бил жар. В последнее время температура поднималась все чаще. Я боялся, что это не просто реакция на наркотики, но и признаки простуды или ухудшающегося состояния печени. Вряд ли жар могло вызвать сердце. Пока что оно не беспокоило меня, но… Доктор Зальцман четко заявил, что диета светит мне до конца жизни. Я угробил не только сердце, но и печень… Черт, я могу не продержать до того, как Клаус спасет меня. Я жадно жевал немного размякший хлеб, хорошо запивая его едой. Так желудок наполнялся лучше, а голод не наступал дольше. — Не нравится моя компания? — задал вопрос мужчина, намекая, что я ни слова ему не сказал с тех пор, как он вошел. За это время я успел возненавидеть английский, которым говорят эти люди. Ни словечка на родном немецком, хотя я точно знал, что Корренте владеет им. За едой я совершенно забыл о нем. Подняв взгляд я уставил на шестерку Корренте. Тот сидел на высокой ступеньке перед дверью, буравя меня взглядом. Удивительно, но он напоминал мне Нарциссо этим своим настойчивым взглядом, от которого негде было скрыться. Глаза незнакомца повторяли оттенок глаз его босса, а короткие ярко-светлые волосы подчеркивали резкость его черт. Очевидно, крашенные, так как темные корни уже начали отрастать. На вид он был того же возраста, что и Корренте. Лет тридцать или тридцать пять, точно не скажешь из-за светлых волос, выделяющие его яркие глаза. — Понравится, если вы отпустите меня или хотя бы перестанете пичкать наркотой. Я проглотил последний кусочек и отложил половину буханки на потом. Кто знал, когда меня покормят в следующий раз? Естественно, если Корренте не решит снова наказать несговорчивого пленника. Он это любил. На моем теле были следы его «любезности». На том первом ударе в лицо он не остановился. За каждый отказ я получал по лицу или в живот. К счастью, бил он не сильно. Не так, как в первый раз, когда я назвал его Нарциссо… — Твоему телу вряд ли не понравится, если мы так быстро лишим его амфетамина. — Моему телу в любому случае все это не нравится. Я понимал: когда Корренте убедится, что я вновь подсел, он отнимет наркотик. Заставит ломаться и умолять о дозе. Таков его план. И я боялся сломаться, ведь уверенность в том, что я смогу выдержать таяла с каждой принятой дозой. Продолжал держаться за мысль о скором прибытии Клауса, как за спасительный круг. С зависимостью мы разберемся по возвращению домой. Я лягу в тот гребаный рехаб и пробуду там всю ломку под наблюдением врачей, а после… После все станет, как раньше. Я, Клаус и никаких итальянцев. Мой идеальный мир, в котором нет места невзгодам и призракам прошлого. Закончив с едой, я забрал остатки хлеба и спрятал их в тряпке, на которой спал. Развернувшись к шестерке спиной, я попытался вновь уснуть. В снах я видел Клауса. Мой вымышленный маленький мирок, в который я жаждал окунуться, сражаясь с активностью, подаренной амфетамином. Пожалуй, впервые я не боялся спать под наркотиками. Никаких кошмаров. Лишь вымышленный Клаус в нашем уютном доме… — Значит, ты сын Бернтольд — женщины, устроившей раздор в наших семьях? Как будто моя принадлежность к Бернтольдам и Кернам была тайной! Да и что за фраза о раздоре?! Вы, итальянцы, уверен, и до мамы были разобщены! Не сомневаюсь, что ее использовали для того, чтобы окончательно обозначить внутренние границы этих проклятых итальянских семей!.. Черт, когда этот ублюдок уже заткнется и тихо посидит, как Лучано и Софрелли?! Вот от них я и слова не услышал за все время!.. А может поэтому Корренте и подослал этого мужчину? Может, в этом дело? Думает я разговорюсь незнакомцу? Хах! — Ну же, давай поговорим. — Я ничего не расскажу. Ни вам, ни тем более Корренте. Пусть катится к черту! — Все еще думаешь, что твой парень спасет тебя? Это был удар под дых. Я резко развернулся и злостно уставился на ублюдка. — Он придет за мной, а после — за всеми вами. За Нарциссо. За Лучано и Софрелли. За этим блондином. За всей гребаной семьей Корренте! Он, может, и пощадил бы их, но не после того, как они накачали меня наркотой, избивали и морили голодом. Мой верный ручной песик от них и мокрого места не оставит, а я буду только рад. О да, я буду тешиться, стоя в сторонке, припоминая все, что они со мной сделали. За каждый удар. За каждую таблетку. За черствый хлеб. За тряпку, на которой сплю. — Вот как? Видимо, Эйзенманн сильно тебя любит. «Как думаешь, princepessa: Клаус Эйзенманн выберет любовь к тебе или верность к человеку, с которым он оставался более двадцати лет?» Верно, Клаус любит меня. Без преувеличений я для него все. Не важно, видел ли он когда-либо во мне своего бывшего, но наши истории схожи, это факт, поэтому Клаус скорее умрет, чем позволит это сделать мне. Не повторит ошибку прошлого, когда был бессилен и не смог спасти первую любовь. Верность? Клаус верен Рейнхольду, однако уже пошел против его приказа однажды ради меня. Пойдет снова. В этом я уверен без тени сомнения. Да и зачем Каттерфельду не позволять Эйзенманну мстить итальянцам? Они первым нарушили нейтралитет, вторгшись на его территорию. Возможно, Рейнхольд опасался бы заиметь еще одного врага, кроме дяди, в особенности, когда потерял почти всю власть, однако итальянцы сделали ход первым. Первыми выступили против него. У Рейнхольда есть все законные основание дать им отпор. Ну или хотя бы позволить своему самому верному человеку вернуть то, что принадлежит ему — меня. — У тебя разбит нос и, возможно, сломаны ребра. — Будто я не заметил. — Если хочешь, я помогу. Корренте сегодня нет. Никто об этом не узнает. Помочь? Пленнику? Пойти против приказа их обожаемого дона? Чушь! — Играете в доброго и плохого полицейского? Видимо, сегодня мне подослали добренького. — Я правда могу помочь с ранами. — Подавитесь своей помощью. С этими словами я вновь развернулся и прикрыл глаза. Заткнись, просто заткнись. Не предлагай ничего. Не говори. Я сам справлюсь. Не хочу впутываться в еще большее дерьмо и быть избитым за то, что принял помощь. Не хочу никому доверяться, чтобы быть в очередной раз обманутым. В этом месте я могу положиться лишь на себя самого. К счастью, ублюдок заткнулся. Жаль, что уснуть так и не получилось. Я вертелся из бока на бок, пытаясь устроиться поудобнее, но амфетамин не позволял отойти в царство Морфея. Мой новый надзиратель несколько раз отходил, но возвращался. Три часа — вот, сколько времени он молча пялился мне в затылок, не спуская глаз. И меня это бесило. Лучано обычно курил и лазил в телефоне, а Софрелли переговаривался на итальянском с другими шавками Корренте, приставленными охранять камеру. Как будто одного амбала не достаточно для моего заточения! Боитесь, что я сбегу? Бойтесь. Я только и жду, когда вы сделаете ошибку. Конечно, маловероятно, что мне удастся. Начнем с того, что я не знал, где нахожусь. Все, что я видел за эти дни, — это голые стены подвала. Единственный путь наружу — охраняемая дверь. А что там наверху? Это дом? Что это за здание? Куда меня привели? Я точно уверен, что нахожусь недалеко от моря. Да и в подвале, на удивление, сыро, а в редкие моменты эта сырость начинает отдавать запахом несвежих водорослей. Мы на берегу, но есть ли поблизости какие-то другие дома, чтобы я смог попросить о помощи? Что, если снаружи еще больше псов Корренте?.. Реалистично оценивая свои шансы, я пришел к выводу, что лишь навлеку на себя беду, если попытаюсь сбежать. Вот только, если бы кто-то спросил, рванул ли я в неизвестность, если бы дверь была открытой и за ней не наблюдалось охраны? Да. Рванул со всех сил. Даже, если бы меня избили и заставили голодать не два дня, а четыре. Упущением было бы не попытаться. Так я бы узнал хоть немножечко больше о месте, в котором меня держат. Конечно, это лишь мои мечты. В реальности со мной круглосуточный надзор или же дверь наглухо заперта. — А к тебе не просто подступиться, — подметил мужчина, и я услышал, как чиркнула зажигалка. Он закурил. — Тебя таким Керн воспитал? Таким неприступным и умеющим давать отпор? Завалившись на спину из меня вырвался истерический смешок. — Отец? — я рассмеялся так сильно, что аж слезы подступили. — Отцу было плевать на меня, столько я себя помню. Меня таким не воспитали. Меня таким сделали. Повернувшись к мужчине, я подпер голову рукой. Положил руку на живот, где под грязной кофтой красовалась огромная гематома. Может, временами били меня и не сильно, но на нежной коже следы оставались даже от пустяков. — Чтобы выжить, нужно дать отпор. Знаете правило «бей или беги»? Я устал бегать и начал бороться. — Будешь бороться, даже если находишься в проигрышной позиции? — Даже если умру. Я ответил на хладнокровное выражение мужчины усмешкой. Откинув голову назад, он выпустил дым. Лучано не мог высидеть и полчаса без сигареты в моем подвале, а вот Корренте, к счастью, не курил при мне. Последний раз я видел его с сигаретой в рехабе. Этот же шестерка впервые за все время потянулся к куреву. Казалось, скоро и я сам пропитаюсь им. В отличие от ублюдков, мой Клаус никогда не курил. Он вел здоровый образ жизни. Даже подаренный коллекционный алкоголь выкинул, чтобы я случайно не наткнулся на него. Ни разу не видел его за выпивкой с начала наших отношений. — Вот как… Получается, у тебя плохие отношения с Керном? — Ваши шпионы не нарыли столь очевидного? Удивительно! На его лице промелькнула веселость, но он быстро подавил ее, вновь сделав затяжку. — Наши люди с трудом могли что-либо делать на территории Каттерфельдов. Лишь сейчас мы сумели активизироваться в виду их внутренних разногласий… Давай вернемся к Керну. Ты сказал, что ему было плевать на его наследника? Черт, зашейте мне кто-то рот! — Я слишком много сказал. — Да нет, достаточно, — мотнул головой мужчина. — Хочешь что-то за информацию? Бросив окурок на пол, он затоптал его одним из тапков. Стоп. Почему вообще он в тапочках? Неужели мое предположение насчет того, что сверху дом все же правдиво? Однако, может ли это быть дом обычной шестерки? Или мужчина и не шестерка вовсе? Дом принадлежит Корренте?.. Ничего не понятно. — Вы считаете это информацией? — спросил я, решив отбить удар. — Мои отношения с отцом?! — Вполне себе. Ты заслужил награды. Чего хочешь? — Свободы, — не раздумывая ответил я. — Мы не можем отпустить тебя пока что. Не сейчас. «Мы вернем его тебе, когда наиграемся. Передай своему хозяину привет. Семья Корренте вступает в игру.» Схожее сказал и Нарциссо Клауса перед тем, как меня забрали. Наиграется? Отпустит, но не сейчас? Что это значит? Что, черт возьми, итальянцам нужно от меня?! Как это связано с мамой?! Что она еще натворила, за что мне приходится расплачиваться?! «Информации», — хотел сказать я, но промолчал. Никто мне не скажет того, что мне требуется, ведь, как Корренте верно подметил, они играются мной. Водят за нос. Строят планы за спиной. А я их ручной зверек. Пешка, которую удобно использовать в их большой игре… Я снова чертовая пешка. Я думал о ситуации с итальянцами на днях. Клаус поведал мне, что в отличие от немцев, они сильно разобщены. Конечно, Корренте пытается собрать всех на одну сторону, его сторону, однако должны быть и те, кто противится ему. Исходя из доступных мне фактов, я точно знал, что с таким отношением Корренте к Анке Бернтольд он точно был не на маминой стороне в инциденте двадцатилетней давности. Если все так, как я думаю, то Корренте считает, что каким-то образом меня можно использовать против маминых союзников. Вопрос только в том: неужели я настолько ценен? Я никогда не водил дел с итальянцами. В Италии я был единожды в глубоком детстве, которое позабыл после травмы. Выходит, что мама каким-то образом придала мне ценности? Неужели я нужен ее бывшим друзьям? Поэтому Корренте держит меня и планирует использовать, как козырь? Хочет с моей помощью заставить врагов преклониться?.. Если бы я только мог узнать больше! — Тогда… я хочу шоколада, — произнес я, скрестив руки на животе. — Прости что? — Шоколада. Белого. Большую плитку. Я скосил взгляд на мужчину, давая понять, что не шучу. Больше, чем по свободе и Клаусу, я скучал за еженедельной дозой сладкого от Мартина. Моего друга мне тоже безумно не хватало. Мартин наверняка не понимает, почему я игнорирую его сообщения уже который день. Конечно, какое-то время он будет дуться и обижаться, но в итоге начнет разбираться, куда я пропал. Узнает, что меня нет в Мюнхене, но… Мартин бессилен в этом деле. Я могу надеяться лишь на Клауса. Блондин тихо рассмеялся и провел пятерней по крашенным волосам. — Да мы поймали еще совсем ребенка! — усмехнулся он и поднялся. — Шоколад, так шоколад. Уже к вечеру у меня в руках была огромная плитка белого шоколада с орехами. Я не смог оторваться от нее, даже не оставил на потом. На следующий день Корренте не явился, как и через день и днем после. Пришло время ломки.

***

День. Два. Три. Четыре. Пять. Корренте стоит надо мной, спрашивая, сдался ли я. Мое молчание. Круг повторялся. Снова пять-шесть дней наркотиков и ломка. К счастью, ни Корренте, ни его псы, больше не применяли силы. Голодовок также не устраивали. Физически меня утомляла ломка и отходняк после кайфа, психологически — присутствие Корренте. Я запутался. Больше не мог считать дни. Неделя за неделей все сливалось в одну картину. Я все чаще терял связь с реальностью. Не понимал, привиделся ли мне Корренте или нет. Реален ли образ Клауса передо мной или нет. Заточение без капли света, одиночество, те же ублюдки и те же вопросы… Я не думал, что держаться за самого себя, за здравый смысл может быть так сложно. Так утомляюще. Так… Где же ты, Клаус? Как долго еще ждать? Почему ты не нашел меня? «Может, он мертв?» — Нет-нет-нет, он не м-мог умереть! Это же Клаус!.. «Его подстрелили. Ты видел это. А как много случилось после того, как ты отключился в той лачуге?» — З-замолчи. Его ударили по голове!.. Я в-видел! «Поэтому он не спасает тебя. Мертвецы не могут.» — Замолчи!.. — Да молчу я! — взревел Лучано, заставляя обратить на себя внимание. — Крыша уже едет? Как он здесь оказался? Как долго? Я спал или нет? Сейчас утро или ночь? Меня кормили? Ничего не могу понять… Не помню, как долго меня держат взаперти без амфетамина. Во время ломки я терялся во всем. Лишь тот блондин, приходивший два или три раза за все время, отвечал мне, какой по счету день с моего заточения. Остальные, в особенности Корренте, почти не разговаривали со мной. Я тяжело поднялся. По ощущениям сегодня пятый или шестой день ломки. Это не первая моя ломка здесь. После первой Корренте засомневался, что подсадил меня, ведь я слишком хорошо ее перенес, поэтому он вновь начал давать мне наркоту и вновь ее отнял, когда пришло время. Скоро Нарциссо поймет, что и эту ломку я смогу выдержать, и наверняка увеличит дозировку, чтобы окончательно исполнить свой план. Только я вспомнил о главе семейства, как он оказался перед моими глазами. В руке Софрелли, пришедшего с хозяином, лежал небольшой пакетик с таблетками. На какой день я перестал сопротивляться? Когда я принял свою участь и поддался? — Сдаешься? — задал вопрос Корренте, присев у моих ног. Теперь в его ладони оказались наркотики. — Н-нет… — Открывай рот. И я открыл. Потому что, как уже сказал, я поддался. Естественно, я лучше умру, чем что-то расскажу, но наркотики… Я больше не мог отказаться. Меня подсадили. Я вновь зависим. Прекрасно понимаю, что возможно умру, если приму двойную дозу, но… Я просто не мог без них. Не мог выдержать это место. Без Клауса. У меня были лишь они. Нарциссо положил мне на язык две кругляшки. Проглотив, я прикрыл глаза. О боже, как же мне этого не хватало. Резкая ясность ума. Прилив сил и желания жить. В этом затхлом месте только наркотики и держали меня на плаву. «А раньше тебя держал Клаус», — напомнил голос разума, который в последнее время стал уж слишком громким. — «Что он подумает, когда увидит тебя таким? Захочет ли вновь проходить через ад? Конечно, если он не мертв.» Заткнись. Заткнись. Просто заткнись! Корренте ждал, пока наркотик подействует. Выжидал, мечтая, что я изменю свое мнение, а тем временем по моей телу нарастали приятные волны удовольствия. — Моя мать мертва… — прошептал я, приоткрыв глаза. — Если вы хотели отомстить ей, если она правда сделала вам что-то ужасное, уже поздно. З-зачем втягивать меня? Я ничего не знал о ее связи с итальянцами до этого года… Глупо верить, что после стольких дней удастся убедить Нарциссо, но я пытался. Все пытался каждый раз выведать хоть немножко информации, не теряя надежды, что пойму хоть что-то. Зачем я им? Где нахожусь? Собираются ли меня использовать против союзников мамы? Каким образом это сделают? Клаус хоть немного приблизился к месту, где меня прячут?.. Ничего. Абсолютно ничего. Сильвано Корренте отвечал загадками, которые я не был в силах разгадать. — Ты, princepessa, ключ к нашей заветной двери. Ты можешь стать этим красивым, наполированным золотым ключиком для меня или… или я выбью эту блядскую дверь, а ты, что ж, ты станешь не нужен. Кому нужен ключ, который ничего не открывает? Снова загадки. Ни единой догадки, о какой двери идет речь. — Клаус найдет м-меня и, клянусь, он сдерет с вас кожу заживо, — прошипел я, впиваясь пальцами в землю. — Да мы уже знаем о нраве твоего парня, — подал голос Лучано, наполняя мою камеру дымом очередной сигареты. Призадумавшись, ублюдок протянул: — Никогда не видел, чтобы с человека сдирали скальп таким образом… — Лучано, — тихо предупредил Корренте, и его подчиненный отвернулся, выпуска дым из легких. Значит, Клаус жив. Не просто жив, но и ищет меня… «А ты начал сомневаться? Как же ты отчаялся, что допустил мысль, словно он может бросить тебя?» Замолчи, сам знаю. Я ослаб. Мою волю каждый день надламывают. Не удивительно, что я потерял долю веры в Клауса. «Лишь оправдания. Корренте поселил глубоко внутри тебя семя сомнения. Верность или любовь? Что выберет твой избранник, Отто?» — Он убьет вас, — прорычал я. В мою ладонь впились осколки битого стекла и камней, валяющихся по земле. Боль отрезвляла. Заглушала этот чертов внутренний голос. Поднявшись, Корренте кивнул Лучано и Софрелли. — Ну, пусть попытается. Пока что мы играем с ним в «холодно-тепло», и знаешь что, Керн? Твой парень проигрывает. Дверь захлопнулась. Свет потух. Вновь одиночестве и противоречивые мыли, ломающие меня раз за разом. Где же ты, Клаус? Как долго мне еще ждать? Почему ты так далеко? Ты ведь обещал всегда быть рядом. Ты ведь… Развернувшись к стенке, я уставился в пустоту. Прикусил губу, чтобы никто не услышал всхлипы. Я обещал себе не плакать. Обещал, что не пророню ни единой слезинки в этом месте, однако… Доктор Хюллер, что мне делать сейчас? Бежать или бить? Ни один из вариантов не подходит этой ситуации. Что остается? Жить? Существовать? Умереть?

***

— Какой сегодня день? — Тридцать седьмой. Долго держишься. Не устал? Тридцать семь дней. Тридцать семь. Больше месяца… Устал ли я? Устал?.. Мне сложно подобрать слова, чтобы описать свое состояние. В голове пустота. Ни единой мысли. Лишь цифра — количество дней без Клауса и свободы. — И правда долго… — Сегодня тебе последний раз дали наркотики. Ты знаешь, что завтра Корренте их не принесет, — напоминал блондин, вторя голосу разума. — Сдайся и все станет проще. Ломка. Наркотики. Ломка. Наркотики. Плохо. Хорошо. Плохо. Хорошо… Замкнутый цикл из двух переменных. Стойкое уравнение без возможности изменить результат. Жизнь в этом месте была похожа на синусоиду. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Нескончаемая линия без начала и конца. Как много может выдержать человек? Я задумывался об этом раньше там, в Мюнхене, когда думал, что выхода из ситуации нет. Выход был. Сколько бы я не твердил, что с живым Беном Керном свободы мне не видать, я был свободен. Здесь, сейчас, я осознал, каким ошибочным было мое мнение. Каким глупым я был, цепляясь за смерть, как за освобождение. Считал ее свободой. Хах, как глупо. Каким глупым я был. Глупо. Глупо… Здесь я осознал сколько в самом деле может вытерпеть человек. Без общения. В постоянном напряжении. Лишенный человеческих благ. В полной изоляции от внешнего мира. В нечеловеческих условиях. В Мюнхене, даже в самые отчаянные моменты, у меня было все это, но не сейчас. И все же тогда я не раз сдавался, опускал руки, а тут… Тут я по-прежнему держусь, хотя нашел несколько способов умереть. Если скрутить тряпку можно подвесить ее за выступающую петлю чуть выше дверей. Достаточно высоко, чтобы не достать ногами до пола. Или же стекло. Тут так много разбитого мелкого стекла, смешанного с землей. Найти достаточно большой осколок не составит труда. Хороший порез, полчаса и конец. Или же наглотаться этого стекла, набив желудок вместо пресного хлеба. Не безболезненная смерть, конечно, и все же… «Сдайся и станет проще»? Хах! Я поддался Корренте, но сдаться? Предать? Никогда. — Проще? — протянул я, пытаясь слюной смочить горло. Сегодня еще не приносили ни еды, ни воды. — Ну, допустим, я расскажу вам все, вы отпустите меня? Нет. Я уже давно догадался, что вы озлобились на мою маму и с помощью ее сына пытаетесь утолить свою злобу. Вы убьете меня. Я не умру от своих рук. Если Клаус узнает о моей смерти, он должен знать, что я не наложил на себя руки. Я не сдавался до самого конца. — Твоя смерть никому не принесет пользы. — Допустим, не убьете, но использовать в своих целях будете, а я уже стану предателем. Путь домой мне будет заказан. Неужели вы собираетесь держать меня здесь месяцами? Чувствую, Корренте скоро устанет и… Что ж, какая польза от пленника, который не говорит? «Кому нужен ключ, который ничего не открывает?» Никому. Что бы не значили те слова на самом деле, они несли один ясный посыл: если я утрачу полезность, умру. Да и зачем Нарциссо возвращать меня в Мюнхен? Клаус убьет его в любом случае. Факт остается фактом: итальянцы меня похитили и вторглись на запретную территорию. Семья Корренте должна быть наказана. Мое возвращение не смягчит их приговор. Исходя из этого, остается лишь одно: меня убьют. Когда Корренте выбьет свою гребаную дверь, я стану не нужен. Потеряю полезность. И чем дольше я молчу, чем дольше сопротивляюсь, тем больше времени у Нарциссо найти способом выбить ее без меня. — Как я уже сказал, тебя никто не убьет. Я распахнул глаза и уставился на мужчину. Тот же крашенный блондин с сигаретой в зубах. Лишь с ним я мог изредка поговорить, пока остальные ублюдки предпочитали хранить молчание. — Я должен за это поблагодарить? — усмехнувшись, я прижал ладонь к груди. В последнее время тянущее ощущение не отпускает. — Вариантов у нас с вами немного. Если я проболтаюсь, домой не вернусь. Если буду молчать, даже думать не хочу, что вы сделаете… Вы ведь и сами все понимаете. — Если будешь очень послушным мальчиком, семья Корренте предоставит тебе политическое убежище. Домой ты не вернешься, но сможешь начать новую жизнь здесь. Убежище? Остаться? С этими людьми, которые… Черт, как только он мог подумать, что я способен на это?! Что в здравом или не очень уме я приму их сторону! Предам Клауса! Предам всех и, в первую очередь, самого себя! Ни за что. — Если я не вернусь домой, я умру. — Я устал повторять: ты не умрешь. Умру. Не потому, что Корренте пустит мне пулю в лоб, и не потому, что умру во время ломки или от сердечного заболевания… В последнее время я часто вспоминал сеансы с доктор Кюллер. Она повторяла, что я несамостоятелен, зависим от Клауса. Это правда. Я подсел на Клауса, как на наркотики. На его приказы, как мне жить и что делать, на его внимание и любовь. Но даже не это причина, почему я умру. Я умру, потому что, как правильно Клаус однажды подметил, Отто Керну для тяги к жизни нужна лишь одна вещь — человек на его стороне. Один единственный, кому он сможет доверять. Дело не в самостоятельности или зависимости. Дело в Клаусе. Он — тот мой самый-самый человек. Человек, без которого тяга к существованию угасает. Есть ли ценность в моей жизни, если Клауса Эйзенманна в ней не станет? — Вы не понимаете. Без Клауса я… В голове закружилось. В пальцы левой руки словно впились сотни мелких иголочек. В груди стянуло. — Черт… — Отто? — позвал меня мужчина, бросив все еще горящую сигарету на пол. — Кажется, уже слишком… Вместе с легким онемением руки я внезапно ощутил, как изнутри вырывается сильная дрожь. Дрожь, которая захлестнула каждый участок тела, не позволяя вдохнуть. — Эй, Отто, в чем?.. — Поздно… Слишком поздно. Слишком долго держался. Я достиг предела. — Лучано! Лучано! — Я здесь, что… Тело более не поддавалось моим приказам. Тот мужчина уже сидел возле меня, а Лучано за два шага оказался рядом, как только заметил мое состояние. — У него судороги и пена изо рта! Зови синьору, идиот! Глаза закатывались. Я захлебывался жидкостью, несмотря на то, что мужчина перевернул меня на бок. Тело, словно деревянное — неуправляемое, неконтролируемое. — У тебя передоз?! Сожми мою руку, если такое уже случалось! Может, это передоз. Да, это случалось. Вот только передоз не самая большая проблема. Дело в стягивающей грудь боли. Сердце. На тридцать седьмой день оно не выдержало… Я так долго держался, Клаус. Так долго… Где же ты? Почему ты не спас меня? Ты обещал всегда быть рядом. Лжец. Я не сжал руку. Прикрыл глаза. Никто из итальянцев не станет последним, кого я увижу перед концом. Я не сдался. Победил, но и проиграл. Забвение. Конец.