Усложняющие жизнь

      — Это всё ваша вина.       — Итачи, послушай…       — Это вы виноваты. Он не сбежал бы, если бы вы не давили, если бы не докучали ему каждый день. Зря я убедил его остаться с вами. Нужно было с самого начала позволить уехать, тогда я хотя бы знал, где он сейчас.       — Итачи-сан, я могу понять, что вы переживаете за брата, но причём здесь мы? Никто из нас его не трогал. Все знают, он пропал, но вы не можете нас обвинить, у вас нет доказательств.       — В конце концов, это смешно.       — Я обвиняю вас не в похищении. Только в том, что все вы прогнили насквозь. Вы не способны на сострадание, на понимание, на что-либо, свойственное семейным отношениям.       — Позвольте…       — Я не желаю больше видеть вас в своём доме. Убирайтесь. Все.

***

      Надгробие красивое, резное. Солнце приятно блестит на гладкой поверхности серого камня. В глубоко высеченных буквах лёд, и оттого наверняка начертанные ровно иероглифы кажутся поломанными. Снег шапкой лежит на округлой «макушке» камня и заполняет собой почти всё пространство вне вычищенных дорожек. Одинокий заснеженный букетик выцвел, и пластиковые стебельки теперь по цвету напоминают облачка пара, прорывающиеся меж губ.       Снег липкий, некрасивый, а от сырости только холоднее. Промозглый ветер относит далеко в сторону дым сигарет и почти выбивает из покрасневших до беловатых точек пальцев тонкую зажигалку.       — У вас не будет сигареты?       Шорох пачки.       Голос странно бодрый для здешних «красот», такие неисправимые оптимисты встречаются только в психиатрии и над ушедшими бабулями, оставившими наследство, которое окупает всё горе.       Парень садится на заборчик рядом, что ошибка, потому как он дико холодный. Примёрзнуть — пара минут. Щёлкает зажигалкой, затягивается глубоко. Светлые волосы из-под дурацкой шапки лучиками во все стороны. Были бы пушистым, если бы не снег.       — Отец? — предполагает, осмотрев камень и прикинув даты.       — Понятия не имею, кто это, — отзывается Саске, и голос хриплый настолько, что самому хочется прокашляться, чтобы избавиться от этого поскорее. — Может, чей-то отец. Был.       — И зачем вы здесь сидите? — теперь уже этот парень смотрит на него как на сумасшедшего.       Саске пожимает плечами, потому что отвечать «идти некуда» странно, объяснять внятно — ещё страннее, а сказать «просто захотелось» — и того хуже. Могила как могила, ничего особенного. В этой части таких же штук сто, он мог выбрать любую.       Впрочем, досужего незнакомца информация не слишком волнует, потому что он даже не пытается выведать больше ничего. Сидит, пиная пяткой снег, и Саске, которого нарушенная уже тишина начинает нервировать, спрашивает сам, покосившись на чужой не совсем траурный вид:       — А у тебя кто умер?       — Родители, — с готовностью делится парень, затягиваясь. Указывает куда-то влево — Саске даже головы не поворачивает — и добавляет: — Но давно уже. Я их и не помню.       Саске молчит, потому что любой ответ на подобное банален, даже если вежлив. И толку?       Курит странно долго. Саске обычно расправляется с сигаретой за минуту, не более. Возможно, всё дело в его нервном тике.       — Значит, ваши родители в порядке, — заключает будто в продолжение разговора парень, наверняка косится на него. Саске перечитывает в сотый раз имя на надгробии и оно кажется ему немного несуразным.       — Они уже шесть лет как мертвы.       — А семья? — неясно, зачем он это спрашивает, но молчать немного холоднее, чем говорить. Саске отвечает:       — У меня нет семьи, а потом задумывается. Исправляется: — Не считая брата.       У него есть — или был? — огромный клан. И каждому из членов этого клана всегда что-то нужно было от него. От него, от брата…       — Братья — это здорово, — признаёт парень, кивая. Сообщает с лёгкой завистью: — Мне вот не повезло, у меня кроме друзей никого, — и Саске скашивает на него вопросительный взгляд. Заметив это, парень встряхивается, без задней мысли запуская, наконец, окурок куда-то в снег, поворачивается к Саске, осматривает его пристально, а после вдруг интересуется: — Послушайте, это всё, конечно, очень грустно и подходит под обстановку, но вас, получается, сегодня вечером никто дома не ждёт?       — Воспользуешься этим и продашь меня на органы? — криво усмехнувшись, шутит Саске. Цинично и несмешно шутит, как привык, потому что так научили. Так всю его жизнь делали люди, которых он всегда считал действительно близкими. Наверное, им без него хоть немного стало легче… Он всё-таки всегда умел создавать проблемы.       — Я похож на торговца органами? — переспрашивает парень. Шапка набок, светлые пряди торчком, щёки в веснушках такие красные, будто тёр их снегом. Саске хмыкает:       — Никогда не видел торговцев органами, не могу ничего сказать. Но ты странный.       Парень искренне возмущается тут же:       — Это не я сижу на пустом кладбище в мороз перед левой могилой уже… Сколько вы здесь сидите?       — Час или полтора, — Саске пожимает плечами. — Но, отвечая на твой вопрос, меня никто не ждёт. И если ты меня всё же убьёшь, я тоже не буду слишком против.       Незнакомец сначала думает, что это ещё одна шутка, но Саске щёлкает зажигалкой, закуривая, и почти сразу стряхивая пепел себе под ноги, где некогда чистый снег уже и без того сероватый от разбросанных бычков.       — Чего, совсем плохой день? — спрашивает зачем-то.       — Дерьмовый. — признаёт Саске, выдыхая густой дым сквозь зубы. — И он такой не первый.       Горечь жжёт на языке.       — Я к чему спросил… — парень потирает затылок и только тогда замечает, что шапка у него набекрень. Пытается поправить её, но выходит ещё кривее. Саске наблюдает за его неловкими движениями с равнодушием. — Мне нужно срочно найти человека, у которого нет планов на ближайшие три часа, иначе моя подруга меня на органы продаст.       — И откуда такая срочность? — Саске не то чтобы интересно, его просто учили, что встать и уйти, оборвав разговор, не вежливо.       Парень торопливо и не очень понятно объясняет:       — Ей надо, чтобы с ней на помолвке было шесть человек. И я должен был пойти не один, но в последний момент наш общий друг слился. И я как раз ломал голову, что делать.       — Тебе как вообще, нормально предлагать такое незнакомому человеку, сидящему «на пустом кладбище в мороз перед левой могилой уже полтора часа»?       — Ну, выбор у меня небольшой, — он посмеивается, пожимает плечами, и его улыбка на короткую секунду напоминает Саске о старшем брате, но это наваждение, ведь они совершенно непохожи.       — А вдруг я маньяк? — спрашивает ровно и взглядом невольно снова упирается в имя. Странное имя. Вроде «птица», но совершенно несуразно.       — Не, вряд ли, — трясёт головой парень с такой уверенностью, что Саске даже выгибает бровь.       — И много ты маньяков видел?       — Да приходилось, — удивляет. — У нас тут, знаешь, не самый спокойный район! Так у тебя есть планы на вечер?       Небо ещё ясное, сквозь редкие облачка сочится солнце, но всё равно ужасно сыро и где-то подпирают горизонт тёмные тяжёлые тучи. Скоро метель… Или просто пойдёт снег. Ни то, ни то не из приятных.       — Ага, — отзывается он медленно. Продолжает: — Какой-то псих только что позвал меня на помолвку своей подруги, — радость на чужом лице, сменившая замешательство, почти детская. Саске прячет затушенную сигарету под заборчик, хоят смысла в этом мало, ведь до этого он уже набросал их прилично. — Она хоть красивая?       — Она не особо, а вот жених ничего, — серьёзно отзывается Наруто. — Правда, это уже шестой. Если и в этот раз до свадьбы дело не дойдёт, Сакура наведёт на кого-нибудь порчу, — Саске почти улыбается. Бывают же такие идиоты… — И ты серьёзно поедешь?       Приходится снова пожать плечами.       — У меня сегодня день безумных решений. Одно уже принял, от второго хуже не станет.

***

      Хмурый полицейский отгибает больничную простыню за края. Какаши морщится, кривясь. Итачи не меняется в лице, спокойно осматривает тело на холодном металлическом столе и сообщает следователю коротко:       — Это не мой брат.       — Что же… Это отличная новость, — мужчина разводит руками. — Извините, что побеспокоили.       Они выходят из здания больницы в удушливый холод. Разыгравшийся к вечеру мороз щиплет всё больше сереющее в последние дни лицо, но Итачи какое-то время стоит у машины, не садясь внутрь. Какаши смотрит на него выжидающе, упираясь предплечьями край дверцы водительского.       — Знаешь, иногда я думаю… — он замолкает, не желая озвучивать мысль, мелькнувшую в голове, когда труп там, в холодном подвале за сетью коридоров, оказался — в который раз — с совершенно незнакомым лицом. — Лучше бы на одном из таких опознаний уже оказался он. Эти бесконечные поиски выматывают хуже пыток.       — Он жив, — качает головой Какаши, притягивая к себе под локоть и легко подминая в объятия. Куртка у него холодная и пахнет чем-то сырым, свежим. — И мы его найдём.       — Только если он сам захочет найтись, — добавляет Итачи, упираясь лбом в чужое плечо.       — С ним всё в порядке, — настаивает Какаши. — Такой, как он, точно не пропадёт. Ты хорошо его воспитал. Он уже месяц успешно скрывается не только от полиции и семьи, но и от нас.       Итачи улыбается несколько тусклее обычного, но отвечает с прежней иронией:       — Это потому что мы оба хорошо его воспитали.