Колыбель Иуды

Когда она умирала, она сказала: «Не забывай смазывать противень маслом, если соберёшься запекать индейку, и класть бумагу, чтобы печеньки не прилипли ко дну». Она учила мужа готовить, а у него ничего не получалось. Я качал сына на руках, не помню у кого истерика была сильнее: у меня или у него, я качал Майкла на руках в момент, когда Белла умирала. Это было давно — пять лет назад. Как отогнать приближение смерти? Нет, не нож, направленный в печень, не пулю, летящую в сердце, а боль, сжирающую кости. Сложно перестать думать о потерянном, ещё сложнее — заставить себя жить. Я ставлю ведро с водой и бутылку шампуня на траву, кидаю ножницы и мочалку. Грязная морда торчит из углубления под забором. — Иди сюда, — зову будущего питомца. — Сначала сделаю из тебя друга, потом накормлю, а после поцелую в щёку. Не говоря о том, что закопаю яму под забором. Либо ты живёшь в моём доме, либо к нему не подходишь. Коричневая собака ступает на участок. Ларс думает, что я — хороший человек. Животным следует доверять, ведь они не подойдут к мерзавцу. Первым делом — отстричь колтуны. С когтями сложнее: у меня нет специальных ножниц. Свожу Ларса к ветеринару — обследуемся. В моём доме больные не живут. Ты не лабрадор, ты — золотистый ретривер. Такие не любят других собак, они предпочитают людей. — Будешь дружить с Майклом? — втираю Ларсу шампунь в голову. — Он смотрит на тебя, когда ты появляешься у забора. У нас не было домашних животных. Думаешь, начать следует с чего-то большого и лохматого? Что делают люди по субботам? Отдыхают от работы, спят до полудня, валяются на диванах и слушают нравоучения своих любимых. Майкл сейчас с Тори и Кристи веселится на каруселях. Что делаю я? Мою собаку. Что буду делать я? Веселиться по-своему. К вечеру Майкл вернётся домой и забудет об усталости проведённого выходного. — Понимаю, кровать у Майкла большая, но ты будешь спать на коврике и охранять моего сына, — говорю Ларсу. Я не могу заполнить пустоту в сердце, появившуюся у меня после смерти Беллы. Ни одна жертва не стала недостающим пазлом в картинке. Уолтер тоже не станет. Не знаю, сколько проживёт Ларс — крупные собаки редко живут более десяти лет. Пускай у Майкла, когда он вырастет, останется из детства золотистое воспоминание. Меня до конца жизни будут преследовать прикованные к металлическому столу. — А ты — красавчик, — Ларс отряхивается, но пока жёлтая шерсть мокрая, а не пушистая. — Ослушаешься или укусишь Майкла, — я пристально смотрю в карие глаза собаки, — посажу тебя на цепь. Еды не лишу, но о человеческой заботе можешь позабыть. Ларс с интересом смотрит на то, как я лопатой закапываю яму под забором. Выход на свободу закрыт, но ты можешь освободиться в любой момент. — Как насчёт пообедать? Я веду Ларса в дом, на кухню. Прохожу мимо лестницы в подвал, прохожу мимо короба на полу. Прошло больше суток. За это время я делал две вещи. Первое: мочился под себя. Второе: пил снотворное. Пустые бутылки валяются на полу. Идиот! Зачем их нужно было отбрасывать от себя, если можно в них ссать?! За это время мои кости затекли. За это время пластырь на животе пропитался кровью. Голова болит от сна и раны на виске. В желудке голод — желудок кричит, заставляя порез кровоточить. Он не приходил. Последнее, что он оставил на мне — семя. Очиститься для того, чтобы стать ещё грязнее. Больной ублюдок. Бездействие — страшная пытка. Мучительная смерть — бесконечная. Щеколда царапает дверь. Я по привычке смотрю на забытого человека. — Экскьюзема, месье дам, — «не до» английский, «не до» французский. Ослеп? Не видишь, что я один в чёртовой камере?! Ты же типа итальянец, придурок! Что же от тебя несёт мокрой собакой, а не Венецией? Чёрные брюки, коричневые ботинки дерби ститч кэп и рубашка с короткими рукавами: вертикальные полосы чёрные, белые, персиковые и оранжевые, верхняя пуговица расстёгнута. Короб сорок на сорок сантиметров в правой руке. Это не тот, на котором я лежал во время анилингуса — этот деревянный, а тот был железным. Какое чудовище передо мной? Шизанутый учёный. Золотая маска: провода и гайки на лбу, треугольный подбородок, улыбка тонких губ без белых зубов, через левую прорезь виден синий глаз, чёрное стекло закрывает правый. Стимпанк. Врубай музон, придурок! — Кто пожаловал в мою скромную обитель, — горло першит из-за сухости. — На твоём месте, — он подходит к столу и ставит на пол короб, — я бы берёг силы и помалкивал, потому что голос точно тебе понадобится. — Чтобы поболтать с Вами? — Чтобы кричать. Сегодня, Уолтер, ты будешь много кричать. Три стадии удовольствия: ласки, проникновение и оргазм. Чтобы умереть необходимо взять три ноты: смех, стон и крик. Мы смеёмся, когда живём, стонем, когда мучаемся, и кричим, чтобы закрыть врата смерти. Жнец передо мной стоит руки в боки. Ты желаешь, чтобы я кричал от оргазма или от боли? — Какой же ты дурачок, Уолтер, — похититель наклоняет ко мне золотое лицо. — Чёрт знает сколько дней здесь находишься, а так и не понял смысл наказания. Может, это вовсе и не наказание? Как же от него воняет. А я думал, только от меня исходит что-то похожее на аромат говна. — Уолтер, — голос похитителя практически человеческий, — кто ты? — Бариста из кофейни! — я ору, потому что мне осточертела многодневная игра. Я ранен! Истощён! Обоссан, мать твою! За что такие мучения? Я — чёртов мальчик за прилавком! Улыбаюсь всем подряд и машу ручкой на прощание! — Кричи, — маска скрывает улыбку под золотом, голос удовлетворяется сладким моментом. — Вы украли меня! Я ничего не сделал! Я только отучился в долбаном университете и устроился на работу с мизерной зарплатой! Мои друзья ездят на дорогих тачках и имеют тёлок ежедневно! Клубы, полёты за границу, кроссовки из последней коллекции! Три айфона: для семьи, друзей и секса! Личный водитель, кутюрье, повар и девушка, вытирающая пыль с купленного в Академии «Оскара»! Я — богатый! А Вы — ненормальный! Если я буду подыхать, мой папа вытащит меня за ногу с того света… — Другие тоже так говорили, — перебивает спокойный голос. Похититель наклонён и держит положение тела скрюченным за счёт рук на коленях. — Их было много. Сейчас они в стенах, — показывает пальцем на бетон за моей головой. — Ч… что…? — От человеческого тела легко избавиться. Труп легко растворить кислотой, а в получившейся жидкости развести бетонную смесь. Я уничтожаю людей и не выпускаю из подвала. Каждая пытка может стать последней, — похититель выпрямляется и отходит к коробу, достаёт оттуда что-то прямоугольное и длинное. — Я был о тебе лучшего мнения, Уолтер, — подходит к стене напротив меня и распрямляет сошки — это штатив, — с самого начала поверил и сжалился, — прямоугольный предмет оказывается видеокамерой. — Обычно я в первый день всаживаю член в горло жертве, — конструкция собрана: камера занимает место на штативе и смотрит на меня. — Ты — богатый мальчик, Уолтер. Это хорошо. Для кого? Пока не понимаю. — Вы будете… снимать, как убиваете? Зарабатываете на снаффе? Отлично заработали на такой дом! — Я не показываю свои фильмы, Уолтер, — он держит палец на кнопке камеры, — предпочитаю пересматривать и получать удовольствие, но ради тебя сделаю исключение. Смерть такого красавчика, как ты, должна вызвать слёзы и сперму. — Не повезло же сыночку с папочкой. — Заткнись! — похититель бьёт ладонью по бетонной стене. — Не смей говорить о нём! Не смей думать о нём и вспоминать! Ты совершил ошибку, Уолтер, зайдя в комнату моего сына! — он взбешён. Я ещё никогда не слышал, чтобы похититель так сильно злился. Агония поработила безэмоциональный голос. — Ты увидел его! Коснулся глазом! Стоял на пороге в мир, в котором тебя не должно быть! Не все живут, как ты, богатый мальчик! Возможно, твой папочка и схватит тебя за ногу, чтобы вытащить с того света, но я не позволю, чтобы мой сын оказался на твоём месте! — вторая пуговица на рубашке расстёгивается. — Устроим шоу, — голос спокойный. — Подыграй мне. Будешь говорить тогда, когда я скажу. Будешь кричать, Уолтер. — Самое дорогое шоу. Самый многообещающий снафф. Кнопка. Красная лампочка на камере загорается. Похититель отходит от штатива и распрямляет руки. — Бамжур, месье и дамы! — снова недоделанный французский. — Перед вами Уолтер. Фамилию не назову, знайте, ему — 25 лет. Данный экземпляр работает, простите, оговорочка, работал бариста в маленькой кофейне, — поворачивается лицом к камере, — под названием «Бирч». Если вы когда-либо видели паренька в голубой рубашке с закатанными рукавами и кепочкой, знайте, больше его там не увидите. А вот колдбрю у них весьма неплохой. Он был там — в моей кофейне. Пил холодный кофе. Мэдисон-авеню, офисные клерки. Который? Который?! Их так много бывает в «Бирче». Нет, ты не обычный мужичок, заглянувший за кофейком, ты специально ходил в кофейню. — Уолтер… — произносит обречённо и хлопает ладонями по бёдрам, — Уолтер, что это такое? — показывает на мой пах. — Скажи мне, пожалуйста, что ты наделал? — подходит. Его действия и жесты гротескные. — Уолтер, ты обоссался! — крик. Кричит он, но пока не я. — Залил ссаньём мой пол! Мой стол! Обоссал одежду, которую я для тебя купил, — загибает пальцы, — постирал, погладил! Испачкал кожу, которую я мыл… Почему ты так делаешь, Уолтер? — кивает подбородком и кистью, чтобы камера зафиксировала голос прикованного. — Вы лишили меня туалета! Куда мне испражняться?! — пощёчина: очень болезненная. Помутнение рассудка на два выдоха. Золотая маска перестаёт размываться перед глазами. — Ты не будешь кричать на меня, богатый мальчик, — говорит медленно и грозно, не орёт и не стебётся, как до этого. — У тебя нет привилегий в подвале. В подвале живут крысы, а они не разговаривают. Из крысы я хотел сделать человека, но ей не понравилось, и она стала гадить. Верно, Уолтер? — Я совершил ошибку… — связки дрожат, — я сам лишил себя еды, воды и туалета… лишил себя… человечности с Вашей стороны. — Продолжай, — мой ответ его заинтересовал. — Я должен был подчиняться Вам, но… не понял этого. — Ты сожалеешь? — Каждый проведённый в одиночестве час. — До этого было лучше, чем сейчас? Тебе нравилось то, что я делал с тобой? Он был нежен, аккуратен и страстен. Заботлив и порой миловиден под масками. Открывался по кусочкам, удивляя новыми деталями. Под одеждой скрывается монстр, но то, что он позволяет видеть, угрозы не представляет. Этими руками похититель сжимал шею, раздвигал ягодицы и мыл моё тело. На половой орган наматывал сладкие слюни — этот же орган я хотел вытащить из джинс, когда мы были в ванной. Если женщины нет в доме, если мальчик сидит в комнате один, почему ты носишь обручальное кольцо? У любого человека две стороны, но мы показали друг другу по одной. — Да, мне нравилось, — правдивый ответ. Похититель отворачивается и у видеокамеры снимает маску. Чёрные ремешки перестают приглаживать брюнета в двух местах. Люди видят глаза, нос, губы и морщины, а я представить не могу его без маски. — Я делал всё правильно, — голос тихий и впервые естественный. Балисонгу удавалось скрыть настоящий тембр. Лайм уродовал голосовые связки. Плотные материалы искажали звуки. — Моя терапия работала, — звучание приятное, хоть ничего необычного в нём нет. — В какой момент всё пошло крахом? В какой момент жертва хочет избавиться от оков и почувствовать свободу? Почему люди не хотят понимать? Один, два, три, четыре — ровно столько секунд он стоит перед камерой, а потом надевает маску и поворачивается ко мне. — Осечку даёт оружие, но не человек. Мы начнём с самого начала, Уолтер. На этот раз всё заработает. Он боится неизвестности, но кричать следует от процесса. Я подхожу к столу и задираю футболку: лента пластыря в крови, по краям засохшая жижа. — Ц-ц-ц, я же был аккуратен. Этих последствий, Уолтер, можно было избежать. Вспороть тебе брюхо, чтобы ты не страдал?! — удар по животу. Уолтер сжимает кулаки от боли. Цепи не позволяют двигать конечностями. — Вытащить, — я отклеиваю пластырь: это мучительно, но мне было бы ещё мучительней из-за растительности на коже, — кишки прямо сейчас? Их длины хватит, чтобы намотать тебе на шею. Уолтер терпит сквозь сомкнутые зубы. Пот течёт по скулам, пот выталкивают вены, вздувшиеся на лбу и висках. Удар в живот — на моих костяшках остаётся кровь. — Боль приносит тебе удовольствие? Боль приносит тебе наслаждение? От начала шоу прошло несколько минут. Уолтер, дотянем до тридцати? Снимем дорогой снафф? Обещаю, на полученные от фильма сто тысяч евро я куплю самую дорогую бетонную смесь и новым слоем покрою холодные стены. Я буду помнить тебя, Уолтер, всегда. Через тридцать минут ты превратишься в «мёртвого без реквиема». Твоя смерть станет единственным и неповторимым моментом жизни, который будет транслироваться и тиражироваться. А человек, — я показываю на работающую, но не снимающую камеру, обращаясь к невидимкам по ту сторону объектива, — зритель нового времени сможет пересматривать и впитывать в себя это шоу насилия. Вот каково будущее нашего мира. И вот на ком стоит это будущее, — показываю на Уолтера. — На таких, как ты: дурачках, что мочатся под себя и корчатся от боли на камеру. Не похититель выбирает день смерти, а жертва. Я дал тебе отсрочку, пожалел и не убил на пороге комнаты моего сына. Ты что-нибудь понял из этого урока? — Нужно слушаться Вас во всём!… — Ты так хочешь жить, богатый мальчик? — наклоняюсь к носу с горбинкой. Уолтер морщится от запаха Ларса, который я намеренно не смыл с себя. — А для чего? Чтобы купить дорогую тачку? Чтобы склеить тёлку в клубе? Чтобы поймать наркотический трип на круизном лайнере в Венеции? Почему, Уолтер, твои деньги не спасают тебя? — Потому что… — он смотрит в правый глаз, что не скрывает чёрное стекло, — потому что… — понимает, а я улыбаюсь под маской, но Уолтер этого не видит. — Каждый день человек рождается. Каждый день человек умирает. Одним больше — одним меньше. Круговорот жизни и смерти в природе. Я прихожу в этот мир умереть и умираю, чтобы возродиться. У каждого начала есть конец, и всё начатое всегда заканчивается. — Никто?… — что-то среднее между вопросом и неверием. — Никто отсюда не вышел, — похититель отходит и склоняется над коробом. Не то! Я спрашивал о другом! Мне необходимо услышать ответ на мой вопрос! Я хочу знать правду! — Снафф — это не фильм, а садистский акт, в который должен поверитель зритель, — что-то гремит в коробе. — По себе знаю, притворяться ты не умеешь, Уолтер. Поэтому покажем настоящие эмоции, а не игру, — он достаёт странный предмет, похожий на гаечный ключ, прикреплённый к ошейнику. — Это вилка еретика, — двухзубчатые вилки на концах железной палки, длиной в десять сантиметров. — Человека могут обездвижить не только кандалы. Лязг цепей по металлическому столу — не убежать. Мысли о распоротом животе исчезают. Похититель запрокидывает мою голову и ровно на кадык надевает второй ошейник. — Не двигайся, не двигай головой. Ты же не хочешь умереть раньше времени, Уолтер? Одна вилка утыкается в подбородок, другая — в область между ключицами. У меня все мышцы атрофированы, а сил держать башку в поднятом положении просто нет. — Ты понимаешь, что будет, если ты опустишь голову? — я моргаю один раз. — Верхняя вилка проткнёт подбородок, нижняя — грудь. Отличный инструмент, очень интересный! Жизнь буквально зависит от тебя, Уолтер! Снова показуха на камеру, снова маскарад перед зрителями вдобавок с яркой жестикуляцией и просьбой аплодировать у телевизоров. Похититель — человек в цилиндре и красном фраке, который заводит публику перед номером, а я — девушка в деревянной коробке, которую вот-вот распилят. Она не выберется самостоятельно из гроба. Я не могу пошевелить головой, чтобы отвести подбородок от острой вилки. — Что такое, Уолтер? — похититель наклоняется над моим лицом. — Ты плачешь? Не говори, что молишься, я — атеист. Тебе больно, неприятно или стыдно? Мне, например, неприятно от того, что от тебя разит мочой! Что ты хочешь сейчас больше всего? — надавливает на кадык. — Чтобы я снял инструмент? Или чтобы положил руку тебе на макушку? — и он касается моих волос на макушке, я чувствую пальцы на коже. — Ты же понимаешь: одно нажатие, и вилка проткнёт подбородок. Почему ты не кричишь? — Не убирайте руку… — смотрю в синий глаз. На пальцы наматываются волнистые волосы. Он не надавливает на голову, а, наоборот, поддерживает, чтобы обессиленный я не наделал глупостей. Это показуха. Это неправда. Спланированная и отрепетированная, но цель у неё совсем иная: не деньги, не смерть. — Что же ты меня сейчас не целуешь? — левая нога в колене опирается на стол, правая перекидывается. Одна рука на голове, другая — рядом с моей щекой на поверхности. Я ощущаю, как слеза катится из внешнего уголка. Золото пахнет железом, две расстёгнутые пуговицы — мокрой собакой. В чёрном стекле отражаюсь я. — Почему ты не целуешь меня, Уолтер? — Вы сказали мне кричать… — Почему ты не целуешь меня, Уолтер?! — кончик золотого носа утыкается в мой, до его губ можно дотянуться. — Я не всегда смогу Вас поцеловать. Мои кулаки прижаты к рёбрам, диапазон движений минимальный. Полосатая рубашка навыпуск нависает. Я выпрямляю пальцы и касаюсь подушечками живота, спрятанного под тонкой тканью. — Зачем ты меня держишь? — вопрос не услышат на записи. — Потому что не могу оттолкнуть. Я говорю себе, что передо мной больной человек. Ряд его действий возможно предугадать, но иногда он бывает непредсказуем. Я вижу, как он колеблется, замечаю, как опускает глаз на губы. Когда вилка впивается в подбородок из-за намеренного движения вниз, похититель хватает за волосы, а золотые губы накрывают сухие. Я хватаю полосатую рубашку, сжимаю хлопок, как сжимают мою голову обеими руками. Поцелуй мёртвой плоти, до которой не дотянуться, чтобы снять и вкусить чувственные губы. В этот момент мы оба поддались соблазну, но проиграл похититель. — Эротическое связывается толстыми верёвками с ужасным в гротеск, — шепчет на ухо и резко опускается ниже, расстёгивая третью пуговицу на рубашке, позволяя мне обвести руками его бока и живот. Сидит на одном колене — правом, согнутая левая нога стоит на уровне моего бедра. Штанина задирается, показывая чёрный носок. Пятно на голубых джинсах его заинтересовывает. Кнопка. Ширинка. Испачкать руки не боится. Приспускает штаны и бельё. Моча впиталась в трусы. Ткань мокрая и вонючая. Струи из пореза текут вниз. Похититель проводит лицом, собирая золотыми губами капли крови. Щиплет, но дотронуться до живота я не могу, как и опустить голову. — Ты, как и я, любишь секс, — спрыгивает со стола, — а секс — одна из главных составляющих снаффа. Тебя не поимеют, Уолтер, шестьсот мужчин, как Касси Райт, но я стану твоим Бранчем Бакарди. — Они же… они в конце… — я знаю, потому что читал этот роман. — Остались вместе навсегда, сплавленные гениталиями. Какая романтика, Уолтер! Два любящих человека, хоть и порнозвёзды, — он достаёт из короба предмет и тут же прячет за спину: камера видит, что это, а я — нет. — Миллиард вольт электричества всё ещё бьются в теле Бакарди. Камера продолжает снимать, — похититель указывает на зрителя. — И Касси Райт садится на его жёсткий, высоковольтный член смерти. Электрический стул смерти. Хорошие слова — красивые, но не мои, а Паланика. В подвале нет электричества и проводов. Плавить головку своего члена я как-то побаиваюсь, но слиться с тобой, Уолтер, желаю. Мы оба возбуждены. Не отрицай этого. Низ моего живота наливается, а твои руки так и тянутся снять с меня рубашку. Секс прямо сейчас?! В моём положении — в таком положении?! Он играется. Играет на камеру. Побрезгует войти в меня. Возможно, дотронется, но… — Что ты видишь, Уолтер? — показывает предмет в руке. — Пи… пирамиду. Средний размер — размером с кружку. Пять углов или… что это? Я не силён в геометрии. — Колыбель Иуды. Страдальца сажают на пирамидообразную платформу и тянут канатами вниз, — кивает на цепи, — растягивая и разрывая анальное отверстие в течение длительного времени. Два правила: человек голый, платформа грязная. Если не подохнешь от мучений, умрёшь от инфекции. Ты — страдалец, Уолтер, а я устрою тебе колыбель Иуды. — Нет… — тяну руки на себя, но забываю о вилке, которая втыкается в подбородок и грудь, — не надо, прошу… — Наверное, ты переживаешь, что я не подготовлю тебя к сексу, не растяну анал под свой достаточно средний член, но мне это ни к чему, Уолтер, потому что я не собираюсь иметь тебя крайней плотью. В тебя войдёт вершина пирамида. У нас есть восемь сантиметров до основания. Осилим? — Нет… — еложу на столе. — Кричи. — Нет! Нет! — Недостаточно. Похититель подходит с правой стороны и резко переворачивает меня на левый бок. Ноги остаются прикованными на своих местах, а цепи на руках натягиваются снизу от одного удара под столом — отрегулировал. Я полностью обездвижен, вилки вонзаются сильнее в подбородок и грудь. — Нет! Нет! Мне больно! Больно! Бо-о-о-льно! — некомфортно от скрюченного положения тела, мышцы ноют, живот тянет, зубья рвут футболку. Похититель прижимает коленом мои бёдра и спускает с меня джинсы с трусами до середины ляжек. Левой рукой удерживает за правый бицепс. Шлепок по заднице. — А ты — сексуальная штучка, Уолтер, — ещё один смачный удар. — Приятные глазу и руке ягодички, — мнёт: сильно сжимает задницу. — Хочется войти, — отпускает бицепс на мгновение, вероятно, чтобы поправить стояк под брюками. — Во время римминга я не сделал тебе комплимент, как-то увлёкся процессом, но сейчас всё моё внимание приковано к твоей… э-м… ха… — оттягивает, раздвигает, продолжает возбуждаться. — Хватит… — Умоляй, — горло хрипит. — Пожалуйста! — Не проси, а умоляй! — Молю! — не могу кричать: ошейники сдавливают горло. — Не вставляйте ничего! — Тебя успокоит тот факт, — перегибается через меня и приподнимает маску до носа: маленький рот, тонкие напряжённые губы — плоские, слегка выраженная ложбинка под перегородкой, гладко выбрит. Облизывает вершину пирамиды. Язык узкий, короткий, — что я использую немного смазки? — когда он говорит, рот двигается еле-еле, челюсти спокойны, морщины не проявляются на коже. Согнутым указательным пальцем бьёт по золотой переносице, маска опускается. — Нет! Не надо! Что мне сделать?! — Наслаждаться. — Надеюсь, волосы отрасли и закрыли тебе проход в аналы… — говорю шёпотом, словно самому себе. Юмор — его железная леди. Своими шуточками он прячется в саркофаге, но мои гвозди пронзают толстую броню. Острая вершина пирамиды входит в анальное отверстие. — А-а… н-н-е-ет! Тело Уолтера замирает в окоченении. Он смотрит на дверь. Пустой бутылкой было бы лучше? Не думаю. Скучное клише. Прости, тебе не приблизиться к выходу. Проворачиваю пирамиду. Уолтер хватается за металлический стол. Раз в секунду. Раз в две секунды. Как правильно удовлетворять подручными средствами? Вхожу не собой, но провожу пахом по оголённым ягодицам. Трусь не так настойчиво, но волнообразные движения раскачивают возбуждение. По верхней вилке текут кровь и пот. Уолтеру больно. Три горизонтальные морщины выступили на лбу. Он самый сильный из всех, но не догадывается об этом. — Хватит… она царапает… Я вытаскиваю пирамиду и раздвигаю ягодицы: кровь и сок. Блеск похоти и трещины страданий. Член наполняется, раскрывая головку. Близость к смерти возбуждает. Уолтер смешон. Никто не способен отречься от диких инстинктов. — Кричи и умоляй, — прислоняюсь маской к уху и вставляю пирамиду обратно. — Вы немилосердны… Раньше жалели меня… но… не т-теперь. Чем дольше жертва страдает, тем кассовее получается фильм. Деньги продолжают капать, зритель беспрерывно самоудовлетворяется перед… т-телевизором. Засунете глубже… и появятся… титры, в которых не будет моего имени… Под ширинкой горит. Мне нравится его беспомощность. Меня разжигает его слабый голос. Рубашка отходит от тела, создавая приятную прохладу, но под маской нечем дышать. Я вытаскиваю пирамиду и бросаю в короб, продолжаю прижимать Уолтера к столу и провожу между ягодицами четырьмя пальцами — мокро, я хочу чтобы эта влага заливала член. Расстёгиваю ширинку и оттягиваю кожу с головки. Ближе. Не проникать. Вожу членом по ягодицам и на секунды пролезаю внутрь. Притягиваю к себе тело и ложусь на стол, оставляю левую стопу на полу. — Лучше так или никак? — запускаю руку под тёмно-синюю футболку и веду вверх от живота до груди. — Так… — шея Уолтера максимально напряжена. Кисти в кандалах тянутся к ткани. Просовываю левую руку под лежащее тело и сжимаю грудь, покрытую мурашками, правой снимаю вилку еретика и бросаю на пол. Накрываю золотыми губами горло, стираю последствия пытки. — Скажи, что ты от меня не убежишь, — провожу членом вдоль ягодиц. — Не убегу, — Уолтер накрывает себя моим телом. Чувствую его руки на груди. — Скажи. Повтори, что не убежишь от меня, — глубокие стоны железным носом проводят по широким бровям. — Не убегу, — пальцы хватаются за сторону рубашки и изредка задевают волосы. — Обещай. — Обещаю. — Истинная любовь, Уолтер, — золотые губы накрывают щёку, — делает человека свободной и сильной личностью, способной одновременно быть независимой и преданной своей половинке. Любить, — указательный и средний левой руки засовываю ему в рот. Уолтер облизывает меня, а я норовлю поймать его язык, — значит дарить себя людям, миру, раскрыть сердце своему спутнику, принять его, слиться с ним воедино, но при этом сохранить целостность натуры. Ты принимаешь меня? — Да. Член трётся, проникает в длину, но не в глубину. Основание собирает кровь и влагу, из головки вытекает смазка. Я прижимаю член к заднице Уолтера и двигаюсь вдоль тела. Эффект скольжения. Порой мой орган соприкасается с чужой мошонкой. Ребро ладони обводит кубики на животе, пальцы останавливаются на ложбинке между грудей и увлекаются правым соском. — Не убегай от меня, Уолтер, — шепчу на ухо, но хочется укусить. — Ты гораздо умнее тех, кто был до тебя. Не оставляй меня. — Не отдаляйтесь от меня, — он притягивает сильнее за рубашку. Член продолжает стимулироваться о плоть Уолтера. Расстёгиваю ошейник, прикреплённый к столу. Стираю углублённые следы, не удерживаюсь и слегка душу Уолтера. — Хватит глупить! — продолжаю имитировать проникновение. — Слушайся меня во всём! Я лучше знаю, что тебе нужно, — провожу внизу живота, не обращая внимания на кровоточащий порез. — Будь со мной, Уолтер. Они все ушли, но ты будь со мной. — Они мертвы. — Никто не мёртв. Я отпустил их всех, — член входит глубже, но не надавливает на анальное отверстие. — Я не убийца, Уолтер. — На делайте этого, — он слегка отталкивает меня, — не проникайте. Я не вынесу, истеку кровью. — Мне необходимо добиться неминуемого. Он задирает футболку до шеи и приподнимает маску на лице. Тонкие губы убирают кровь с ключиц. Я чувствую, как двигается его тело за моей спиной: интенсивно и амплитудно. Ему неудобно положение, на столе не поместятся два человека. Цепи не позволяют ему перевернуть меня на живот. Он хочет, но что-то его останавливает. Похититель опускается — коричневый ботинок скрипит по бетонному полу. Ниже. И вот я не чувствую в заднице член, но продолжаю ощущать губы: на левой груди, на правом соске. Он трогает меня, обводит руками. Отличный сюжетный ход: сначала я тебя до смерти замучаю, а потом расположу к себе нежностью. Типичный и скучный хоррор, в основу которого заложены страдания. Как полюбить своего мучителя? Как полюбить того, кто в данный момент проводит языком между ягодицами? Я не могу пошевелиться. Обездвижен физически и опустошён душевно. Похититель вставляет член в задницу и, мастурбируя, выпускает сперму внутрь. Это не был анальный секс, но меня поимели. Очень легко завладеть тем, кто не может тебе сопротивляться. Я лежу на спине, холодный металл успокаивает разгорячённую плоть. — Ты выполнишь обещание? — он стоит надо мной на карачках. Лицо закрыто маской, чёрные волосы торчат на груди. — Я не выйду из подвала. Не знаю, кто Вы, и знать не хочу. Пожалуйста, купите мне мазь на деньги, которые получите от снаффа. — Сильно болит? — просовывает руку под меня и гладит по ягодице. — Искусство требует жертв. Если… захотите повторить, используйте закруглённые предметы или… — смотрю на его член и замечаю свой твёрдый. — Ещё желаешь получить от меня секс? — убирает в брюки спадающий орган. — Вы назвали меня сексуальной штучкой. Это даёт надежду. Похититель слезает со стола, немного покачиваясь. Яростное возбуждение лишило его сил. Что говорить обо мне? Мелкие судороги не отпускают. Красная лампочка горит на видеокамере. Кульминация завершена. Близится развязка. — Я принесу еду, воду и обработаю тебе раны, — он подбирает с пола вилку еретика и кладет в деревянный короб. — Бутылки… не знаю, просуну ли в горлышко член, чтобы справить нужду… руки совсем не двигаются. — Я не стану помогать тебе мочиться. — Вы целуетесь превосходно. Комплимент заставляет его помедлить у камеры. — Arrivederci, — прощается хрипловатым итальянским со зрителями и нажимает на кнопку. — Нет, я не буду подставлять тебе бутылку под член, — снимает со штатива камеру. — А я почти влюбился… — Глумишься надо мной? — складывает штатив и убирает к остальным предметам. — Восхищаюсь, как мужчиной. — Я подумаю насчёт ведра, — уверен, он вскидывает брови под маской. — Можете… — интонация мольбы притягивает похитителя к столу, — отстегнуть руки? Запястья очень сильно пережаты. Он проводит указательным пальцем по переносице с горбинкой. Сжалится? Задерживает взгляд на обнажённом животе и опускает задранную футболку. Делает шаг вправо и натягивает трусы с джинсами. — Тебе нужно чистое бельё. Я не рассчитывал, что ты так быстро испачкаешься. Эта комната за несколько минут поведала многое. Запах похоти затмил вонь мокрой собаки. Щелчок — освобождается правая рука, остаётся лежать неподвижно на столе. — Ноги я сам освобожу через несколько минут, — заверяю похитителя, обходящего меня через голову. Он не удерживается и проводит пальцами по волосами. Я победил. Щелчок — освобождается левая рука, остаётся лежать неподвижно на столе. — Я вернусь через несколько минут, — он вытирает большим пальцем струю крови, сочащуюся из виска, — разогрею обед и соберу аптечку. Мама, прости меня, я был неидеальным сыном, раз попал в лапы безумца. Не думай обо мне плохо. Запомни: твой мальчик стоит за кассой и встречает очередного гостя. Парень в голубой рубашке с закатанными рукавами и кепкой улыбается. Мама, почему ты никогда не приходила в кофейню «Бирч»? Почему папа не помогает полицейским искать меня? Почему ты, мама, не плачешь от счастья, держа руку сына? Почему моё анальное отверстие разорвано и вылечить его может только тот, кто разодрал? Мам, прости, но ты не увидишь финал этого снаффа. Я играю на его нежности. После страсти всегда наступает нежность. Взгляд с восхищением и благодарностью растопит самое чёрствое сердце. Я протягиваю ладонь, свешивая со стола, и спрашиваю безмолвное разрешение. Возьми за руку, как Маэстро Ля Минор. Моя плоть одеревенела, и мне так хочется почувствовать твою теплоту. Похититель дотрагивается до окоченевших пальцев. Я веду подушечки вверх к возвышению мизинца, почти касаюсь запястья. Спасибо тебе, что оставил меня в живых. Спасибо тебе, что позволил мне выиграть. Я пользуюсь его расслабленностью и задумчивостью. Он показал свою вторую сторону, отымев меня пирамидой. Настаёт мой черёд явить себя с другого ракурса. Похититель увидит, что страдалец вовсе не глупый, он — отбитый на голову. Я отрываюсь правой стороной туловища от металлического стола и срываю маску. От шока он не отходит назад. Я сажусь на поверхность кровоточащей задницей и сгибаю ноги в коленях. Очень зря, потому что лишние движения забирают остатки сил. Ещё есть возможность дать отпор: пробить висок торчащей гайкой на лбу или разрезать горло треугольным подбородком маски, если похититель набросится на меня, но в этом нет смысла, потому что он не нападёт. Его лицо… — Вы?… Я знаю его.