Когда я кричу в пустоту

      Воспоминания из апреля 1998.       «Я думал о дне, когда впервые заметил в себе существенные изменения. Мы сидели на мосту, где ничто не могло нас потревожить. Помню, как пустая потрепанная пачка выпала из дрогнувших пальцев Пэнси, пока Тео докуривал последнюю сигарету.       Ее тогда напугал шорох в кустах. Будто там за нами кто-то мог следить. Я не винил Пэнси в излишней осторожности. Последние несколько лет нас только и окружали психи. Это приучило к осмотрительности, вечной панике и тревоге. Все это стало тем, что просачивалось вместе с нами сквозь года, вплеталось в разум и тяжелым грузом давило на самые болезненные воспоминания так часто, что ощущение постоянного страха стало чем-то обыденным.       Деревянные ступени были полуразрушены, да и сам мост выглядел паршиво. Но каждый из нас троих пытался не замечать уродство моста, когда перед нами на небе и в отражении водной глади расплывалось золотые облака.       Лишь спустя долгие месяцы я замечаю в этом некоторую иронию. Почти полная разрушенность, одиночество и отрешенность от всего мира сумели открыть глаза на то, чего никто из нас никогда прежде не видел. Это было начало нового — такого, чего до тех пор не бывало, а в тот миг вдруг ощутилось, как глоток свободы, перемены в нас самих и неведомого для всех нас чувства, растекающегося в груди сладкой истомой. Это было чувство, от ощущения которого в глазах щипало от слез, а в груди приятно покалывало.       Для нас это был новый рассвет.       Это была жизнь с чистого листа.»

***

      Казалось, она ступала босыми ногами по осколкам. Крики и удары впивались в кожу такой невыносимой болью, что находиться здесь становилось все мучительнее с каждым мгновением.       Гермиона ненавидела, когда ей не позволяли вмешиваться. Как и ненавидела, когда они рисковали жизнью ради ее безопасности. Или когда они из раза в раз оказывались неправы, недооценивая ее способности.       Она была одной из тех, кто предпочитал сражаться. Но в последнее время, оказываясь лицом к лицу со смертью, она ощущала лишь бессилие и растекающийся по венам животный ужас. Гермиона и представить не могла, каким мог бы стать последний для нее миг. Что бы она увидела, кроме уродливой маски Пожирателя перед собой? Возможно это были бы полные сожаления взгляды близких? А может, из-за ее бездействия, они были бы уже мертвы.       Она сжимала руки в кулаки и твердо шла вперед. Прятаться было бессмысленно. Оставалось только сражаться бок о бок с остальными и перестать думать о собственной шкуре так, будто никто здесь не боялся смерти.       Когда Гермиона присматривалась к армии, гордая улыбка расцветала на ее лице. Все они сражались плечом к плечу, сломленные и раненые. Она встала рядом с ними и попыталась осмотреться кругом.       В глазах щипало от бесконечных вспышек ослепительного света. Взрывы, громкие вопли, крики отчаяния не прекращались. Как тонкие иглы, они впивались в кожу, причиняя огромную боль.       Желание уничтожить каждого из Пожирателей было слишком сильно. Если бы она не поймала на себе взгляд одного из них. Стоя у дерева, темная фигура, казалось, не пыталась спрятаться, но отчего-то Гермионе подумалось, что мужчина скрывался ото всех.       Она готова была узнать его, и всего на мгновение ей показалось, будто он смотрел на нее таким же внимательным взглядом, вспоминая ее глаза так же, как она пыталась вспомнить его. Мужчина не сдвигался с места, но и не спешил направить на нее палочку.       Гермиона помнила его глаза. Его равнодушные серые глаза, напоминавшие ей настоящий бушующий во время урагана океан. Что с ним происходило все эти годы? Он был самой настоящей бурей. Его чувства оказались для нее смертоносным ядом, резким порывом, разрушающим все на своем пути в щепки.       Он разрушал все, чего касался и к чему мог иметь отношение. И ее внутренний компас оказался сломан. Ее окончательно и бесповоротно тянуло в опасную пучину его светлых глаз, и ни грозы, ни бури теперь не были ей страшны.       Гермиона крепче сжимала палочку. Страх нарастал в ней с каждой секундой не из-за маски Пожирателя. Ее пугало его жестокое равнодушие.       Малфой не боялся никаких потерь и, пожалуй, даже собственной смерти, когда смотрел ей в глаза так, как не был способен смотреть больше ни один знакомый Гермионе солдат. Она была почти готова подойти к нему, чтобы наконец отдернуть маску, когда вспышка света устремилась в его грудь.       Его пронзительный вкрик заставил ее сердце болезненно сжаться. Здравый смысл призывал ее к благоразумию, и она молчаливо ему повиновалась ровно до тех пор, пока взгляд пронзительных серых глаз не оказался снова прикован к ней.       Гермионе, пожалуй, было известно лучше всех, что промедлений на поле боя допускать было категорически нельзя. Но нечто заставило ее остановиться и прислушаться к собственному неровному дыханию снова. Ногами она словно приросла к земле и не могла пошевелиться.       Вдалеке послышался нервный крик Гарри. Кажется, он просил ее уходить. Гермиона его не слышала. Она не могла отвести глаз от светлых прядей, забрызганных кровью.       Когда она оказалась ближе, его веки уже были прикрыты, а тонкая струйка стекала по его нижней губе. Гермиона отшвырнула маску с такой силой, на какую только была способна.       Бездыханное тело Малфоя лежало у самых нее ног, и ей пришлось опуститься на колени, чтобы обхватить ладонями его лицо.       — О Боже…       Боже. Боже. Боже. Боже. Боже.       Постепенно теряя самообладание, она попыталась привести его в сознание. Малейшая мысль о его смерти выбила ее из равновесия настолько сильно, что пока она обхватывала пальцами его запястье, проверяя пульс, сама Гермиона, казалось, боялась даже дышать.       — Взгляни на меня. Я знаю, что ты жив.       Светлые пряди, спадавшие ему на глаза, теперь были запачканы кровью. Краем рукава она пыталась оттереть запекшуюся кровь на его лице, а затем промакивала и капельки пота с его лба.       Тихая мольба не успела сорваться с губ, как она громко вскрикнула. Сквозь громкую ругань и знакомые голоса, полные отчаяния, доносящиеся с поля боя, ей на мгновение удалось уловить его тихий вдох. Не обман ли это зрения или грудь Малфоя снова умиротворенно вздымалась? Все ее размышления тотчас были прерваны оглушительным треском, с которым в нескольких шагах от них упало дерево.       Словно не осознавая происходящего, Гермиона наклонилась так низко, что закрыла собой Малфоя так, как если бы ему снова угрожала опасность. Собственное тяжелое дыхание и стук его сердца заставляли ее крепче сжать края его дорожной мантии в похолодевших от ужаса пальцах. Необходимость помочь ему найти безопасное укрытие, спрятать и ждать, когда бой утихнет, ощущалась особенно сильно, когда внезапно ее кожу обдало теплым дыханием.       Она опустила глаза вниз, прежде чем осознать, что не была готова столкнуться с его взглядом прямо сейчас. То, как он смотрел на нее — холодно и решительно — заставило ее съежиться, будто эти серые глаза были способны проникнуть в самую душу и обдавали ее таким холодом, что ей хотелось обнять себя руками и укрыться от его немигающего взгляда.       Внезапно его пальцы коснулись ее руки. От неожиданности Гермиона дернулась. Собственное тяжелое дыхание и поток все более странных мыслей приводили ее в настоящий ужас.       — В чем дело, Грейнджер? — саркастичный тон Малфоя прозвучал так неправильно, что Гермиона попросту не восприняла его всерьез. Она лежала на нем, прежде готовая взять удар на себя. Но теперь, очнувшись, Малфой удерживал ее так крепко, точно теперь позаботиться о ней был обязан он.       Нельзя было допустить проявления еще большей слабости. Пусть когда-то они и были друг другу не совсем чужими, сейчас они сражались по разные стороны, и первостепенной задачей каждого было сохранить собственную жизнь вопреки всему, что произойдет в бою. Драко поднялся с земли, тяжело сглотнул и стал отряхивать запятнанную кровью мантию от грязи.       Нет. Она не могла поверить в это снова. Ни за что на свете.       Гермиона тут же направила на него палочку с такой уверенностью, что веселый блеск в глазах Малфоя мгновенно погас. Ее рука не дрогнула на на миг, как и не дрогнула ее непоколебимая уверенность в том, что прямо сейчас Малфой предоставлял ей угрозу. Потому что он все еще был одним из тех, с кем Гермиона боролась.       — Уходи отсюда.       Теперь его голос был особенно тих. Но что еще хуже — ее обескуражило неподдельное беспокойство в его тоне.       Он стоял настолько близко, что она невольно прислушалась к его дыханию. Оно было таким же сбивчивым, как и ее собственное. Всего мгновение она боролась с желанием прикоснуться к его бледной исцарапанной коже, но когда мимо них пронеслась очередная резкая вспышка, Гермиона в панике отскочила назад, и страх за собственную жизнь словно вытеснил всякие мысли о Малфое.       Когда наконец они осмелились взглянуть друг другу в глаза снова, вокруг было относительно тихо. Все крики и шум сражений постепенно сошли на нет, оставив за собой лишь устрашающую тишину.       Малфой был настолько растерян, что не сумел произнести ни слова. И на секунду Гермиона задумалась о том, что же пугало его больше: перспектива быть застигнутым врасплох наедине с грязнокровкой или же стать свидетелем ее убийства одним из Пожирателей смерти?       — Почему не убьешь меня сейчас? — вопрос слетел с губ быстрее, чем она успела осознать сказанное.       Он усмехнулся. Его плечи все еще дрожали, но крепко вцепившиеся в палочку пальцы не дрогнули на на миг. Будто он готов был решиться на убийство с минуты на минуту. И что хуже всего — Гермиона знала, что его рука, быть может, не дрогнула бы и вовсе.       — Зачем мне убивать тебя, глупышка?       — Разве не этого ты добивался? — она наставила на него палочку, и обида снова подкатила к горлу тяжелым комом. — Втерся ко мне в доверие настолько, что… впрочем, это ты и сам знаешь. Что тебе нужно теперь?       — Я бы никогда не убил тебя.       Драко убрал палочку в карман и примирительно поднял ладони вверх так, будто этот жест для них действительно мог что-то значить. Она продолжала наблюдать за ним с подозрительным прищуром. Затем, когда Малфой медленно опустил руки и выдавил из себя подобие слабой улыбки, Гермиона прижала к нему палочку так, что кончик древка больно надавливал на горло.       — Ты такой мерзавец… — с ненавистью выплюнула она.       Его губы снова изогнулись в жуткой полуулыбке, и холодными пальцами Малфой коснулся ее ладони, убирая наставленную к его горлу палочку вниз.       — Ты боишься признать простую истину, Грейнджер, — его голос раздался слишком тихо, и на миг Гермионе показалось, что вокруг больше не существовало никаких сражений. Существовали лишь они вдвоем, тихо перешептывавшиеся вдалеке так, точно их разговор мог быть подслушан.       — Да? — так же тихо произнесла она.       — Ты любила меня.       Потребовалось всего несколько секунд, чтобы подумать о его словах. Жестоких, напоминавших ей о том, что она поклялась не вспоминать больше никогда. Гермиона тяжело сглотнула и против воли попятилась назад.       — Ошибаешься. Я раскусила твой жалкий план слишком быстро.       Он молчал так долго, что она уже собралась уходить, пока его голос не раздался снова.       — И ведь любишь до сих пор?       Она никак не ждала этих слов. Та ярость, которую в ней вызвала недолгая перепалка, внезапно пропала, и на нее накатило прежнее бессилие и невероятная усталость. Гермиона знала, что Орден нуждался в ее помощи особенно сильно в тот миг. Как и знала, что потеряла из-за Малфоя слишком много времени.       Переступать по развалинам с раненной ногой оказалось намного сложнее, чем она предполагала. И все же она изо всех сил пыталась ступать твердо и решительно, как и ступила бы истинная бесстрашная героиня. Ей нравилось думать, что ничто не могло ее напугать. Чем чаще она убеждала саму себя в собственной отважности, тем легче оказывалось впоследствии решаться на те безумные поступки, способные изменить ход войны.       Гермиона обещала себе, что больше не будет думать о Малфое. Он задержал ее, из-за него она позабыла о всех первоначальных целях.       О, нет.       Единственное, о чем ей хотелось думать — насколько гадок он оказался. Он не оправдывал свои грязные намерения заполучить ее на последнем курсе ради собственной безопасности. Она не сомневалась, что если бы действительно угодила в его сети обаяния и притягательности, то не выпуталась бы из них, и он, подобно истинному хищнику, доставил бы ее Темному лорду, как жалкую добычу.       Она никогда бы не хотела быть его трофеем. И тем более быть с ним. Гермиона могла часами убежать себя в том, что давно знала о его плане. Малфой никогда не испытывал к ней ничего. Все, что возникло между ними тогда, оказалось не более чем холодным расчетом. Они узнали друг от друга всю важную для обеих сторон информацию, а затем разошлись так, как если бы ничего между ними и не было.       Но она не сожалела. Что-то в груди болезненно сжималась каждый раз, когда она ловила себя на мысли, что под одной из тех масок мог быть он. Каждая маленькая победа Ордена приносила ей облегчение и еще более невыносимую боль. Ей хотелось блуждать среди тел Пожирателей и срывать с них маски до тех пор, пока она бы не убедилась, что его не было среди них. Они никогда не были друзьями и не проявляли друг другу ни капли заботы, но отчего-то Гермиона не сомневалась, что переживания Малфоя о ней порой были так же сильны, как и ее переживания о нем.       Вдали виднелись знакомые фигуры. Гермиона видела извивающееся на земле тело и копну рассыпавшихся по траве огненно-рыжих волос. Громкий вопль пронзил все ее сознание, и она замерла на месте от ужаса, узнав те волосы и потрепанный красный свитер. Она узнала голос Джинни. От ее отчаянных криков и обезумевшего от горя взгляда кровь жилах леденела.       Гермиона не успела подойти, чтобы попытаться помочь. Вспышка света заставила содрогнуться все ее тело. Она даже не успела взглянуть в ту сторону, откуда заклятье пронеслось, когда перед глазами все исчезло. Мир разбился на тысячи ярких осколков, похожих на сны.

***

      Она проснулась в холодном поту и тут же сделала судорожный вдох. Ледяной воздух болью обжег горло, и она поморщилась, пальцами цепляясь за колючее одеяло, согревавшее до тех пор.       За дверью стали доноситься тяжелые шаги. Гермиона была почти уверена, что на пороге должен был оказаться один из тех Пожирателей, которые сгребали раненных в охапку, а затем с животном удовольствием наблюдали за их пытками.       Вошедший человек действительно оказался Пожирателем. Но каково же было ее удивление, когда с небольшим свертком в руках в комнате появился именно тот человек, которого ей не сразу удалось признать под маской еще на поле боя.       Она тяжело сглотнула, ощущая особенно сильно, как внутри нее все невольно сжалось при одном лишь виде этого человека. С небольшим усилием она приподнялась на локтях и наконец пригляделась к нему.       Малфой стоял напротив с совершенно растерянным видом. Его дорожная мантия была местами разорвана, а в области груди на ткани проступала кровь.       — Решил убедиться, что ты в порядке, — начал он, но девушка тут же перебила его.       — Ты не можешь ходить, — негромко произнесла Гермиона, облизнув искусанные и пересохшие губы.       В ответ последовала лишь его ленивая усмешка.       — Правда?       Он по-прежнему весело улыбался, пытаясь съязвить в ответ на каждое ее слово, но отчего-то взгляд его стал блеклым, и даже самая безобидная шутка давалась с таким трудом, словно он совершенно этому разучился.       — Я притащил тебя сюда в надежде, что в следующий раз тебе хватит мозгов не лезть сражаться с остальными.       Румянец сошел с ее щек, и все ее лицо будто снова стало нездорово бледным. Разумеется, его слова она пропустила мимо ушей.       — Ты вернулся туда за мной? — тихо произнесла Гермиона, с трудом веря в собственные слова. — Вернулся за мной на поле боя?       Спустя несколько долгих мгновений его шепот раздался уже настолько близко, что ее сердце болезненно сжалось от воспоминаний и вся кожа покрылась мурашками.       — Я не покидал его. И не стал бы уходить без тебя.       Прошло около десятка секунд, прежде чем она решилась произнести хоть что-нибудь.       Малфой смотрит на нее совершенно иначе, и она чуть смутилась под его взглядом, все сильнее чувствуя, как в этот самый миг ее щеки наверняка порозовели. Когда он наконец присел рядом, Гермиона постаралась отодвинуться, чтобы освободить как можно больше места, и натянула одеяло чуть ли не до подбородка. Он ничего не заметил, а быть может лишь сделал вид, что не видел ее смущения.       — Может чаю? — тихо предложила она, стараясь не смотреть в его сторону.       Малфой отвел взгляд с таким видом, будто это было последнее, чего он ожидал от нее услышать, и Гермиона, так и не дождавшись ответа, медленно поднялась с кровати и на мгновение пошатнулась, когда в глазах все внезапно потемнело. Прохладные пальцы сжали ее локоть, не давая оступиться снова.       Она тяжело сглотнула. Повернуться и поблагодарить его прямо сейчас?       Он был ранен из-за нее.       Он вернулся на поле боя за ней.       Он готов был пожертвовать собой ради нее.       — Спасибо, — собственный голос раздался слишком тихо. Она боролась с желанием повторить вновь, уже куда тверже и громче.       Малфой мог даже не догадываться о том, насколько она была ему признательна, даже не подозревал, какие смешанные чувства настигли ее теперь, когда он оказался вовсе не тем, кого ей следовало ненавидеть.       Когда она поставила чайник на огонь, то всего на секунду в голове промелькнула мысль повернуться и заговорить с ним.       Ей так хотелось посмотреть на него снова. Излечить его раны, высказать все сожаления и разочарования, поговорить с ним так, будто они были славными друзьями всю жизнь.       Но повернувшись, Гермиона не сразу осознала, насколько потерянным, должно быть, был ее взгляд. Она смотрела на Малфоя из-под полуопущенных век, не в силах подобрать нужных слов.       — Закончился чай? — уголки его губ дернулись вверх, и Гермиона впервые увидела его настолько очаровательно беззащитным впервые за долгое время.       Она тихо засмеялась. Собственный смех доносился до нее тихим эхом, таким фальшивым и отдаленным, что казалось, лучше бы она не смеялась и вовсе.       Две кружки на столе выглядели так нелепо, что Гермиона невольно улыбнулась, представив, как Малфой отреагировал бы при виде картинки с разноцветными оленями.       В глубине души она знала, что все это не привело бы ее ни к чему хорошему. Он пришел сюда не из благих намерений. Ей не удалось унять дрожь в руках, хоть она всеми силами пыталась убедить себя, что переживать было не о чем.       Гермиона не знала, чего от него можно было ожидать. Было бы глупо так слепо довериться. Даже если довериться хотелось особенно сильно. Она боролась с желанием заговорить с ним о произошедшем между ними на последнем курсе и о тех чувствах, о которых они никогда не говорили вслух. Была ли в этом хоть толика здравого смысла? И существовали ли хоть когда-то те чувства? Она была почти уверена, что он немедленно рассмеялся бы ей в лицо, как только она успела бы произнести нечто подобное.       Это никогда не было похоже на Малфоя. Он никогда не совершал бескорыстных поступков и во всем искал выгоды для себя. Но какая выгода была для него теперь? Ее унижение не могло так забавлять его, ведь похоже, он был вполне серьезен. Он спас ее без задней мысли. Вот только чего ради?       Ей не хотелось больше думать ни о Малфое, ни о его треклятых мотивах. Всё, что ее должно волновать — война. Дрожь в пальцах усилилась настолько, что ей с трудом удавалось удержать в руках чайник.       Нет. Стоило сосредоточиться на чем-то безвредном. И она сосредоточилась, закусив губу, чтобы хоть как-то прекратить дрожь.       Кофе. Кипяток. Мед. Молоко. Корица.       Ее тошнило от всех этих подозрений.       Он не мог.       Он бы не стал.       Кофе. Кипяток. Мед. Молоко. Корица.       Гермиона не знала точно, смотрел ли он прямо сейчас на нее. Он молчал, наверняка все еще сидя на ее кровати, и повисшая тишина болью отдавалась в висках.       Рука вздрогнула, и вода расплескалась по столу и обожгла ее ладонь. Ее обдало то резкой болью, то внезапным холодом, пока по-прежнему холодные пальцы не сжали ее запястье так крепко, что Гермиона оказалась не а силах сопротивляться, пока струя холодной воды наконец не принесла ей облегчение. Когда Малфой отстранился, она решилась повернуться к нему.       Его брови были сдвинуты, а губы — плотно сжаты. Он оказался напряжен еще сильнее, когда перевязывал ее ладонь кусочком ткани, найденным на столе. Прохладная смоченная ткань наконец успокоила ее.       Казалось, Малфой бесконечно думал о чем-то и мысленно находился в совершенно другом месте. Судя по его нахмуренному виду, мысли были неприятны, а бесконечные рассуждения вскоре не могли не вызвать раздражения у обоих.       — Грейнджер, — его тон стал снова серьезным, и на мгновение в воздухе снова повисло напряженное молчание. — Я хочу, чтобы ты перестала это делать. Вести себя так безрассудно и импульсивно.       Она слабо улыбнулась.       — Для тебя это слишком опасно, — Малфой чуть покачал головой.       — Для всех нас.       Чайник закипел так скоро, что Гермиона с трудом отвела взгляд. Хватаясь за горячую ручку, ей тут же захотелось тихо вскрикнуть. Но она молча одернула руку и лишь зажмурилась от боли и нового ожога.       Холодная вода снова принесла облегчение. И когда позади снова раздались негромкие шаги, Гермиона чуть улыбнулась, позволяя Малфою встать сзади и проявить хоть каплю той заботы, которой уже давно не проявлял никто. Когда его пальцы коснулись ее руки во второй раз, ей хотелось затаить дыхание. Боль отступила особенно скоро благодаря заклинанию, которое он тихо нашептывал, но в глубине души Гермиона свято верила, что облегчение ей удалось ощутить лишь от его прикосновения и тихого голоса, раздающегося настолько близко, что ей хотелось раствориться в его объятиях.       — Чем ты хотел заняться до войны? — спросила она, поднеся чашку к губам и с благоговением вдохнув пряный аромат корицы.       Вопрос, казалось, застиг его врасплох. Малфой нахмурился, не найдя что ответить, пока она с легкой улыбкой наблюдала за его растерянным выражением лица.       — Семейное состояние могло бы обеспечить мне самую беззаботную жизнь на свете, если ты понимаешь, о чем я.       Гермиона тихо засмеялась, запрокинув голову назад.       — Понятия не имею.       — Я бы прожигал жизнь так, как это делали все богачи, не имеющие никаких целей и талантов. Шумные мероприятия, приемы без всякого повода, дорогие путешествия. У меня могла бы быть такая жизнь, о которой мечтали многие. Я мог бы ни в чем себе не отказывать.       — Считаешь, что у тебя нет талантов?       — Неужели из всего, что я перечислил, тебя удивило только это?        О собственных талантах ему прежде не доводилось задумываться. Драко был весьма искусен в бою, но до войны никому не было никакого дела до его умений подобного рода. Он слишком ценил собственную безопасность, чтобы решиться пойти в авроры. Было ли еще что-то, чем он мог бы гордиться? Он прикусил губу, раздумывая так упорно, что остывающая в его ладонях чашка чая теперь казалась сущим пустяком.       — Ты был бы неплохим игроком, — ее голос прервал его размышления, и Малфой вновь поднял на нее непонимающий взгляд.       — Это уж вряд ли.       — Можешь отрицать сколько угодно, но это так.       Заметив, как его брови удивленно взметнулись вверх, Гермиона смутилась.       — Ты всю жизнь считала меня паршивым игроком.       Ее губы чуть дрогнули, а затем растянулись в искренне смущенной улыбке, и всего на мгновение Драко позволил себе залюбоваться ямочками на ее щеках.       — Ты и впрямь был ужасным мальчишкой и паршивым игроком. Но хоть раз ты выходил на поле с той мыслью, что сыграешь для самого себя, а не ради того, чтобы доказать что-то остальным?       — В этом и вся суть соревнований, Грейнджер. Ты можешь сыграть для самого себя на тренировке, где угодно и когда угодно. Но когда начинается матч, ты должен думать о команде. Ты должен доказать всем игрокам, что ты действительно чего-то стоишь. Иначе тебе не найдется места среди них.       Не успев как следует обдумать внезапно промелькнувшей в голове мысли, Гермиона обхватила ладонями его лицо и пристально посмотрела глаза. Воспоминания о квиддиче делали его уязвимым, и это было совсем не похоже на того Малфоя, которого она видела на войне.       Это оказался все тот же мальчишка, взлетавший на метле так высоко, что у Гермионы нередко захватывало дух, когда она наблюдала за ним с трибун. Все тот же мальчишка, мечтавший, как отец гордился бы им. И тот, у кого не вышло ровным счетом ничего в тот самый день, когда он решил принять чужую сторону. Тот, чей поцелуй на последнем курсе навсегда остался в ее памяти и согревал в самые холодные вечера.       — Ты стоишь всех наград мира.       Он оказался так близко, что ей захотелось затаить дыхание. Собственные слова готовы были слететь с языка еще хоть сотню раз, уж в этом Гермиона не сомневалась. Его затуманенный взгляд пробуждал в ней такие чувства, которых она не испытывала, казалось, целую вечность.       — Еще ни одну награду я не любил так сильно, — прошептал он, привлекая ее к себе.       Признание сорвалось с губ так легко, что они оба на миг замерли, будто смакуя заветные слова. Затем он поцеловал ее так трепетно, что это блаженное прикосновение ей не удалось сравнить ни с чем на свете.       — Однажды я прокачу тебя на метле снова, — он улыбнулся так очаровательно, что Гермиона невольно улыбнулась ему в ответ так же тепло, а затем приглушенно засмеялась.       — В прошлый раз это не закончилось ничем хорошим.       — Ты была той еще трусихой…       Она представляла, насколько сильно будет скучать по каждому мгновению, когда его глаза так красиво сверкали в слабом свете горящих свечей. Ей хотелось ощущать аромат его парфюма еще целую вечность, прежде чем его запах не выветрится бы из ее постели.       Ей хотелось удержать его рядом с собой как можно дольше, но каждой клеточкой тела Гермиона чувствовала его нерешительность и то сильнейшее переживание, которое Малфой испытывал, находясь во вражеском штабе. Опасения исчезли так скоро, что казалось, будто все прошедшие года пролетели мимо них так стремительно и легко, как свободные птицы.       Гермиона не помнила, чтобы хоть когда-нибудь могла вообразить настолько горячие поцелуи. Упиваясь каждым мгновением их близости, она находила настоящее наслаждение во всем, что могло в тот миг составлять его самого. Она ловила губами учащенный пульс на его шее, всматривалась в его глаза, даже не надеясь когда-нибудь налюбоваться их чудесным сиянием, ощущала под пальцами мягкие волосы, растрепанные и взъерошенные.       Навстречу ей проносился бурный поток мыслей и чувств, но думать хотелось лишь о рваном горячем дыхании на ее коже и о тех робких прикосновениях, посылающих электрические импульсы по всему телу и в то же время дарящих такое спокойствие, о каком она уже напрочь позабыла.       Гермиона слышала его тихий шепот снова и снова, когда они оба, разгоряченные и совершенно обессиленные, лежали рядом, сплетенные все теми же крепкими объятиями и учащенным дыханием.       — Мы еще встретимся, — он давал обещание не столько ей, сколько самому себе. И когда его губы коснулись ее виска, Гермионе захотелось снова поцеловать его. Желание оказалось настолько сильным, что она с усилием прикусила внутреннюю сторону щеки и попыталась убедить себя лишь в том, что должна была позволить ему уйти.       Тихие шорохи и та спешка, с какой Малфой собирался покинуть ее, причиняли мучительную боль. Гермиона лежала к нему спиной, и снова нещадно искусывала губы до крови.       Им нельзя было прощаться. Потому что тогда она наверняка попросила бы его остаться. Ему нельзя было оставаться, нельзя было находиться здесь и нельзя было целовать так ласково на прощание, когда ее душа рвалась на части от тоски.       Когда он ушел, холод снова пробрал ее обнаженное тело. Но в этот раз он с треском разломал внутри нее что-то настолько значимое, что ей подумалось, что подобных чувств она не испытает больше никогда.       Минуты, проведенные в ту ночь без него, стали чуть ли не самыми невыносимыми за все последнее время.

***

      Воспоминания из мая 1998.       «Тихая смерть всегда была намного лучше громкого выстрела. Но ненависть ко всему незначительному, забытому и жалкому была во мне слишком сильна. Я не хотел угасать, пусть даже пламя во мне давно потухло. Мысль о том, что оглушительный выстрел мог привлечь ко мне внимание других, теплилась в груди странной надеждой. Мне хотелось воззвать ко всему свету, чтобы быть услышанным. И более того мне хотелось поделиться своей болью.       Я знал человека, еще более отчужденного. И если уж война изменила нас, то ее в особенности. Что-то глубоко в душе еще долгое время не давало мне сил произнести ее имя, пусть даже мысленно.       Тео считал, что это и была любовь. Хотя я отвергал любовь всю жизнь. Она была не более, чем привязанностью, а привязанность — уделом слабых.       Знаю лишь то, что, пожалуй, всю жизнь был без памяти влюблен в то, как лучи солнца играли в ее кудрях, пока она усердно заслонялась от света. И я был без ума от ее прищуренного взгляда, когда она изо всех сил изображала недоверие ко мне. Но больше всего мне нравилось ощущать ее тепло, когда она изредка утыкалась в мою грудь и тут же старалась унять сбившееся дыхание. Все эти мимолетные ощущения были нашим маленьким секретом.       Я был готов начать все заново. И мне почти удалось поверить, что я смогу стать другим человеком. Но раз уж суд был неизбежен, я не мог слепо надеяться, что останусь оправданным. Я причинил слишком много боли. Я хочу убить в себе того монстра, совершившего необратимое. И если во мне еще осталось что-то человечное, я это сделаю»

***

      Время словно утекало сквозь нее. В сырой темнице поместья было холодно, пусто и так одиноко, как ей не приходилось чувствовать себя еще никогда прежде. Целыми сутками Гермиона слышала лишь собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца каждый раз, когда изредка из соседних камер доносились пронзительные крики.       Она предчувствовала, как каждое мгновение здесь могло оказаться последним. Знала, что не сможет пережить смерть близких ей людей и боялась каждую секунду, что они окажутся здесь. Боялась услышать знакомый голос. И особенно сильно боялась, что война была уже проиграна.       Тем не менее она сидела тихо. От голода и бессилия она прижималась к холодным стенам, больше не находя в себе сил подняться на ноги. Проходили долгие часы, прежде чем ей с трудом удавалось встать и снова последовать к решетке, где Гермиона из раза в раз надеялась разглядеть хоть что-то во тьме пустого коридора.       Окутанный страхом и туманом Малфой-мэнор никогда не казался ей красивым, и она, пожалуй, всегда была убеждена, что изнутри он был таким же вычурным и неприветливым, каким казался снаружи.       Ни единой души она не видела с того самого дня, как была поймана. И если несколько дней назад Гермиона готова была составить план побега, то сейчас подобные мысли напрочь покинули ее.       Когда Гермиона услышала негромкие шаги, они уже не вызвали в ней никакого интереса. Сознание медленно покидало ее, и перед глазами все медленно расплывалось. И даже когда она увидела в темноте его лицо, она не попыталась встать на ноги. Ей хотелось бы убедить себя лишь в том, что все это просто не могло быть реальностью. И она была почти уверена, что он исчез бы сразу, как только ей бы снова удалось провалиться в сон. Но, кажется, исчезать Малфой вовсе не собирался.       Сквозь прутья решетки она еще некоторое время изучала его отстраненным взглядом, и всякие тревожные мысли вдруг перестали преследовать разум. Теперь все происходящее обретало смысл. Он был здесь, чтобы спасти ее, как он сделал это в прошлый раз. Гермиона знала, что отвергнуть его помощь было бы сущей глупостью, но что-то в его виде заставило ее содрогнуться от одной только мысли о том, что довериться ему — последнее что ей оставалось.       Малфой освободил ее быстро и без тени сомнений. Она услышала лишь скрежет ключа в замке, а затем — громкий скрип.       Теперь их не разделяло ничто. Он стоял перед ней, и она могла бы с легкостью до него дотянуться, если бы нашла в себе силы встать. Но она по-прежнему сидела, поджав к себе колени, и внимательно на него смотрела.       Всё кончено.       Мысль, кажется должна была пронестись для нее невероятной радостью и облегчением. Но Гермиона ничего не почувствовала. Присутствие Малфоя с его напыщенной холодностью не изменили ничего, и она снова закрыла глаза, надеясь забыться долгим сном.       Он вырвал ее из легкой полудремы, и ей не сразу удалось осознать, что больше она не чувствовала холода темницы. Тепло разливалось по всему телу.       Казалось, будто она плывет вперед. Уносится далеко от этого ужасного места.       Ступая за тенью мужчины по пустым коридорам, где каждый ее шаг откликался в пустых стенах эхом, она снова и снова ловила себя на мысли, что он явился ей вовсе не тем, кем она его запомнила когда-то. Это был не трусливый мальчишка, которого Гермиона знала прежде. Но и не тот, кто уносил ее с поля боя, рискуя быть пойманным своими же людьми. Человек, который вел ее по темным ступеням и заставлял петлять по множеству безликих проходов, оказался не тем, кого она могла бы когда-либо знать. Это был чуждый для нее человек, сомнений в этом не было.       Они оказались в просторной ванной, такой же холодной, как и все другие комнаты в поместье.       Ему не пришлось просить ее — она сразу поняла, зачем они здесь оказались. Пальцы запутались в пуговицах толстой вязаной кофты.       Лишь стягивая с себя одежду, Гермиона впервые осознала в полной мере, что она измоталась куда сильнее, чем полагала. Раздевшись догола, она поежилась от холода кафеля, по которому ступала босыми ногами. Она терпела озноб, пробирающий все изнеможенное тело. Гермиона готова была стерпеть даже присутствие Малфоя, но не тот суровый взгляд, которым он прожигал ее.       Когда вся ее одежда оказалась на полу, он наконец позволил себе сдвинуться с места. Малфой дернул ручку, и Гермиона тут же встрепенулась от резкого шума воды.       — Давай.       Ей не хотелось думать о том, каким тоном он приказывал ей.       Холодным и требовательным.       Так, словно она должна была тотчас подчиниться ему беспрекословно. На мгновение ей захотелось доказать ему обратное, но усталость и слабость в теле не позволили ей выдать ничего, кроме глубокого и тяжелого вздоха.       Все тело пробирал холодный ветер. Она смотрела в открытое окно, и единственная мысль, которая проносилась в голове, была лишь о том, как сильно ей бы хотелось согреться прямо сейчас дома.       Гермиона осторожно залезла в ванну и с облегчением выдохнула, как только жар распространился по всему телу. Драко опустился на колени рядом с ванной.       Она не позволяла себе взглянуть в его сторону и всеми силами пыталась игнорировать каждое его прикосновение, убедить себя в том, что не прислушивается к его дыханию. Он тщательно вспенивал каждый дюйм ее кожи, пока они оба продолжали упорно молчать.       Со временем она невольно привыкла к его касаниям и даже ловила себя на мысли, что его руки перестали вызывать у нее мурашки. Гермиона привыкла к нему, привыкла ничего не чувствовать и тем более привыкла к его молчанию и бездействию. Долгие месяцы Малфой не объявлялся, не давал ей ни единого повода поверить в то, что их обещания не были чем-то пустым и ничего не стоящим. Никаких тайных посланий, никаких стычек — ничего. Он предпочел и дальше жить в своем мире. В мире жестоких ублюдков, с которыми она боролась день ото дня.       Она тщательно вытесняла каждую мысль о нем. Но Малфой не был одним из тех ублюдков, с которыми она легко справлялась на поле боя. Изгнать его из собственных мыслей оказалось практически невозможно. Одним своим видом он был способен разжечь в ней самые противоречивые чувства, и ей больше не удавалось делать вид, что все будет как прежде. И один только его холодный взгляд мог бы потушить все, что когда-то было между ними. Он самостоятельно оборвал все нити, соединявшие их, и, несмотря на все, за это она ненавидела его каждой клеточкой тела.       Забыть его было лучшим решением. Нелегким, но единственным из всех возможных. Ей хотелось забыть о нем так же, как и он наверняка забыл когда-то о ней. Просто проснуться на утро и не подумать первым делом о том, каково приходится ему сейчас, жив ли он, как он себя чувствует и как крепко она бы сумела обнять его, будь он сейчас рядом.       Теперь он был рядом. Но обнимать его ей больше не хотелось. В ней поселилась явная уверенность в той единственной мысли, от которой ее просто воротило: теперь Малфой отшвырнул бы ее от себя, как только она попыталась бы обнять его.       Гермиона обхватила себя ладонями так крепко, как только могла. Пальцы впились в плечи настолько сильно, что раны на костяшках пальцев снова начинало пощипывать от нарастающей боли.       Драко молчал. Он смотрел на нее с таким равнодушием, что от обиды ей хотелось сжаться еще сильнее.       Наконец он отвел от нее взгляд.       — Прекрати дергаться, я лишь пытаюсь смыть кровь, — в очередной раз она выдернула свою руку из его цепкой хватки и из-за резкого движения снова забрызгала его рубашку водой.       Чувствуя на себе его ледяной взгляд, Гермиона нарочно отвернула голову к стене и принялась изучать совершенно пустым взглядом светлый кафель. Из-за жуткой тишины в висках начинало покалывать от нарастающей головной боли.       Она слегка поморщилась и, стараясь отвлечься от мрачных мыслей, попыталась сосредоточиться лишь на уродливой плитке, очерчивая пальцем узоры на ней. Ей даже не удалось понять, в какой именно момент Драко снова коснулся ее руки и бережно стер следы запекшейся крови, вместе с тем принося большое облегчение.       Уже скоро она вновь почти не замечала его присутствия. Теплая вода и тишина действовали более чем успокаивающе, и единственное, о чем ей удавалось думать — достаточно ли мягкой будет та кровать, мимо которой они проходили недавно, если она решит уснуть на ней сразу после горячей ванны.       Когда Малфой поднялся с колен и с глубоким вздохом стал умывать руки в раковине, ей наконец удалось взглянуть на него, пока он стоял к ней спиной. Что-то в той сгорбленной и почти безжизненной тени от парня, которого она знала, никак не давало ей покоя. Гермиона не отводила все того же беспокойного взгляда, даже когда он снова повернулся к ней безо всякой попытки вновь принять равнодушный вид. Когда он снова оказался достаточно близко, что-то внутри подсказало, что именно так все и должно быть. И самым правильным решением было оказаться еще ближе к нему, чтобы рассеять все сомнения.       Закрыв глаза, Гермиона коснулась губами его холодной щеки. Прошло несколько секунд, прежде чем она отстранилась от него. Он был нахмурен и по-прежнему суров настолько, что каждое его движение выдавало только внутреннее напряжение.       Содрогаясь от холода, она не сразу заметила, как он стал поднимать ее из ванны. Гермиона не сопротивлялась ни единому его движению. Горячие слезы стекали по щекам, когда она попыталась спрятать лицо руками. Он пах по-прежнему, и на миг ей особенно сильно захотелось поверить в то, что все снова стало как прежде. Что тревога больше не удушала ее, и они были как и прежде влюблены.       Гермиона плакала почти беззвучно. Не издав ни единого всхлипа и судорожного вдоха и ни разу не шмыгнув носом. Все это было похоже на дурной сон. В тот момент она ощущала себя действительно обнаженной перед ним.        Ей без труда удавалось представить, как они наконец перестали бы быть друг для друга чужими людьми. Как они говорили бы всю ночь напролет о своих чувствах и как ей удалось бы обнять его. И они бы больше не притворялись смертельными врагами.       Никто из них не произнес ни слова, когда дверь в спальню закрылась. Обмотанная в полотенце, Гермиона чувствовала себя заметно лучше, когда раны больше не вызывали болезненных ощущений, чувство голода не разъедало на части после съеденного на ходу сэндвича, и теплота обволакивала все тело.       Малфой тут же отступил от нее с таким видом, будто единственным ее желанием было только оказаться от него подальше. Он перебирал одежду в шкафу, нахмурившись, после чего протянул темную рубашку, даже не взглянув в сторону своей пленницы. Она едва ли ощутила аромат его парфюма, когда старалась просунуть ладони в рукава рубашки и тут же быстро застегивала пуговицы.       Казалось, она больше не чувствовала себя брошенной или тем более униженной. Когда он лег на кровать рядом с ней, когда смотрел на нее с таким беспокойством и заботился о ней спустя долгие месяцы разлуки, Гермиона знала, что, пожалуй, никогда не была покинута им.       Вскоре лампа была погашена, и комната погрузилась почти в полный мрак. Гермиона отодвинулась от края кровати, словно во тьме скрывалась опасность. Расслабиться и уснуть оказалось не так просто.       Чертова трусиха.       Молчание сдавливало виски. Впервые за долгое время Малфой был настолько близок, что протяни она ладонь — и смогла бы коснуться его.       Именно это прикосновение вдруг стало жизненно необходимо ей. Стараясь побороть себя, Гермиона хотела лишь повернуться к нему и обнять, не говоря ни слова. Ей становилось трудно дышать и еще труднее мыслить. Но когда на глаза снова наворачивались предательские слезы, она нашла в себе силы заговорить.       — Я не могу без тебя, — голос прозвучал настолько тихо, что Гермиона задалась, услышал ли он ее.       Но ответа так и не последовало.       Тогда она прислушалась к его размеренному дыханию, будучи все еще не в силах повернуться. Ей хотелось думать о его взгляде в это самое мгновение.       Что он испытывал прямо сейчас? Может смотрел на нее, как на умалишенную? Или пытался выдавить из себя одну из тех вежливых улыбок, которые люди демонстрируют, когда хотят избавиться от надоедливого собеседника, пытаясь не ранить его чувства?       Но ее чувства были ранены уже давно. Когда она призналась самой себе, что не проходит ни дня, когда бы она не задумалась о нем, это казалось ей не более чем глупым наваждением. Гермиона не обращала на это никакого внимания и предавалась приятным мыслям снова и снова. С каждым днем воспоминания о нем становились все более тяжелыми.       Она думала о нем, когда в Ордене было хуже всего. Она плакала и молилась, чтобы чертов Драко Малфой остался жив. Он являлся к ней во сне каждую ночь таким же счастливым и прекрасным, каким она помнила его с последней встречи.       Тот Малфой, который явился к ней наяву спустя долгие месяцы разлуки, оказался другим. У него были впалые щеки, блеск в глазах давно померк, серые глаза теперь были вечно воспаленными и усталыми. Он стал бледной тенью прежнего себя, утратившей все то, что Гермиона особенно сильно в нем любила.       Неизменным остался лишь его запах. По-прежнему пленящий аромат растворялся в ее легких, заставлял ее с замиранием сердца ждать того момента, когда Драко окажется еще ближе.       Прошло слишком много времени. Она крепче обняла подушку и наконец заставила себя прикрыть глаза. Ей хотелось надеяться, что он не слышал ее слов. Возможно, он уже давно спал.       Тяжелый вздох сорвался с ее губ. Стоило лишь закрыть глаза, как весь кошмар прошедших дней возвращался, будто наяву.       Тогда она взглянула в большое окно, пытаясь насладиться видом на звездное небо и спокойствием ночи. И когда теплая ладонь Малфоя неожиданно легла на ее талию, Гермиона невольно вздрогнула от удивления. Слезы снова удушали ее, не давая сделать ни единого спокойного вдоха.       Его ладонь мягко поглаживала ее живот сквозь ткань рубашки, и Драко притянул ее к себе так близко, что она уперлась спиной в его грудь.       Не имея ни малейшего представления, что надеется увидеть в его взгляде на этот раз, она села в постели и тут же поймала на себе его удивленный взгляд.       — В чем дело? Мне не стоит обнимать тебя? — в тишине ей показалось, будто бы его шепот прозвучал насмешливо.       — Нет, мне нравятся твои объятия.       Она сжала его пальцы в своих и снова прижалась к нему почти вплотную. Шквал в сердце и тот бешеный ритм, в котором оно стучало, приводили к той единственной мысли о том, как долго она ждала этого момента. Когда бы она положила голову ему на грудь, как сейчас, уверенная в том, что больше никто не потревожит их до самого утра.       — Никогда не уходи, слышишь? — снова прильнув к ее губам, она отстранилась почти в тот же миг. — Я не смогу сражаться против тебя. Оставайся со мной, что бы ни произошло.       — Я останусь с тобой. До самого конца.       Ей не удалось произнести ни слова. Все, о чем Гермиона могла думать — лишь о том прикосновении, за которое можно было бы отдать целый мир. Она сжимала его ладонь в своей по-прежнему крепко и переплела их пальцы.       Перед сном ее мыли снова вернулись к тому моменту, как его взгляд застыл на ее губах, прежде чем она перегнулась через бортик ванны за поцелуем.       Его кровать была еще мягче, чем ей казалось на самом деле. Засыпая, Гермиона снова чувствовала на себе его касания, и она уверяла саму себя, что следующий день будет куда лучше.       Но утро так и не принесло ей долгожданного облегчения. Она проснулась в холодной комнате, совершенно не помня о событиях минувшего дня.       Жуткая головная боль не позволяла сделать лишнего движения и даже встать из постели. Рубашка, в которую она переоделась вечером, оказалась настолько большой, что ей пришлось подвернуть длинные рукава, прежде чем встать из постели.       За окном до самого рассвета лил дождь, и теперь, сквозь капли на стекле, Гермиона могла разглядеть тот безупречный вид, которым в этом поместье любовались уже многие столетия. В этом мрачном месте, от которого леденела кровь в жилах, веяло одним лишь одиночеством.       Оказавшись в абсолютной тишине, она жалела, что больше не может прислушиваться к размеренному дыханию Малфоя. Уронив голову на его грудь, Гермиона всю ночь успокаивалась по мере того, как успокаивался он сам. Всего на одну ночь весь ничтожный мир перестал для них существовать. Казалось, что они никогда и не были по разные стороны баррикад.       Тишину рассек внезапный скрежет. Малфой оказался в комнате, и это было совсем не похоже на трансгрессию. Как бы Гермиона не пыталась найти этому объяснения, она так и не вспомнила ничего хоть смутно похожего на подобное.       Он был все так же тверд и суров, как и прежним вечером, и она мысленно готовилась к худшему, когда он на мгновение отвел взгляд, чтобы решиться заговорить с ней.       — Я освобожу тебя. И остальных тоже, — Гермиона выдохнула так громко, что он невольно взглянул на нее, хоть и пытался избежать зрительного контакта.       — Отлично.       Ей хотелось звучать не менее решительно, чем звучал Малфой, но ответ прозвучал совсем тихо и неуверенно.       По его глазам она читала, как каждое слово давалось ему с трудом. Он словно чувствовал что-то неладное каждой клеточкой тела и боялся вселить чувство всепоглощающей тревоги и в нее тоже.       — Не забывай о своем обещании, — уже громче произнесла Гермиона, опустившись в кресло и тут же поймала на себе полный удивления взгляд Малфоя, внезапно оторвавшегося от прежних дел.       Он перестал колдовать, опустил палочку и смотрел на нее с таким сожалением и виной, что несмотря на всю волю, Гермионе захотелось снова прижаться к нему.       — Ты должен уйти вместе со мной. Одна я без тебя не справлюсь.       Всего мгновение Драко смотрел на нее хмурым взглядом, не выражающим ровно ничего, после чего, поджав губы, он снова отвел от нее взгляд и тяжело вздохнул.       — Не говори глупостей, мне не сбежать.       — Прошу тебя, уйдем вместе.       — Нет.       — Ты должен.       — Я должен оставаться здесь, чтобы защитить тебя.       — Ты не защитишь меня, если не будешь рядом!       — Нет, ты вероятно уже давно была бы мертва, если бы я позволил себе подпустить тебя к себе ближе дозволенного!       От его резкого признания по ее коже пробежался холодок. Будто весь ее мир рушился здесь, вместе с ним.       Драко тяжело сглотнул, сожалея о собственных словах под ее пристальным взглядом. Ему действительно начинало казаться, что обида в ней пересилит глупое упрямство. Но она продолжала.       — Можешь не подпускать меня к себе, но ты должен уйти. И ты должен знать, что без тебя я не сдвинусь отсюда ни на шаг.       Он сжимал палочку в руках с такой силой, что кончики его пальцев побелели.       — Тогда ты поступишь совершенно глупо, потому что я остаюсь, Грейнджер.       — Ты идешь со мной.       Они прожигали друг друга полными решимости взглядами до тех пор, пока Драко не отвел от нее глаз первым. Гермиона торжествующе ухмыльнулась, скрестив руки на груди.       — Все это очень славно, Малфой. Спасти меня, узнать о моих чувствах, бросить и спасти снова, чтобы исчезнуть из моей жизни уже навсегда.       — Я не говорил, что исчезну из твоей жизни навсегда, — раздраженно бросил он, возвращаясь к прежним делам не столько из необходимости скорее закончить, сколько хоть для единого повода перестать пялиться в ее упрямое израненное личико с россыпью веснушек.       — Конечно исчезнешь! — сорвавшись на крик, Гермиона молниеносно приблизилась к нему. — Я хочу, чтобы ты остался со мной. Ты обещал остаться.       Оказавшись достаточно близко, он больше не мог противиться ей. Ее рваное дыхание обжигало его шею, и он с усилием воли пытался привыкнуть к той мысли, что возможно почувствует на себе ее дыхание в последний раз.       — Я всегда буду с тобой, — коснувшись подушечками пальцев ее губ, Малфой смотрел на нее с таким раскаянием, словно и сам не готов был поверить в собственные слова. — Если бы я только мог остаться, я бы остался навеки. Я никогда не исчезну. Ты должна знать, что я буду жить ради тебя и стремиться к тебе до самого конца. Разве не это я пообещал тебе? Я остаюсь с тобой, Грейнджер. Я остаюсь с тобой навечно, как и ты со мной.       Он прижал ее к себе так крепко, что в теплых объятиях она постепенно начала терять счет времени. Но стоило его ладони опуститься на ее талию, как из-под ее ног будто выбили землю. Во всех возможных смыслах.       Легкое головокружение заставило ее раскрыть глаза. Громкий хлопок болью отдался в ушах, все вокруг стало стремительно растворяться и плыть перед глазами, пока она не упала на прохладный песок. От влажного морского воздуха голова закружилась еще сильнее, и Гермиона с трудом удержалась на ногах, когда попыталась встать.       Чья-то рука тут же поддержала ее за локоть, но она не нашла в себе сил даже на благодарность. И тут же чертыхнулась.       Она не поблагодарила его.       Перед ней тут же возникли его глаза. Его светлые и полные раскаяния глаза. Она проклинала себя каждую секунду лишь за то, что их прощание вышло таким яростным, неестественным и коротким. Она думала о том, как сильно бы ей хотелось вернуться назад прямо сейчас и все исправить. Обнять его снова, без прежней неловкости и стеснения, поговорить как следует, без тени насмешки и упрека, как они говорили прежде.       И все это исчезло. Возможности вернуться назад больше не было. И она знала, что это не могла быть их последняя встреча. Она отговаривала себя от дурных мыслей, но как бы ни старалась, мысленно все равно возвращалась к Малфою.       Как только под ногами появилась твердая почва, ей захотелось вернуться назад. Гермиона обернулась в поисках двери, которая привела бы ее обратно, но ее взгляд наткнулся лишь на голую стену. Половицы под ногами скрипели, и она нехотя сделала несколько шагов вперед.

***

      Гарри и Джинни молчали. Тишину нарушали лишь барабанившие по крыше капли дождя. Всего на миг Гермиона задумалась о том, как бы она почувствовала себя, если бы осталась здесь навсегда.       «Ракушка» была единственным местом, где она не столкнулась бы с болью, потерей и страхом. Здесь она чувствовала себя в безопасности рядом с близкими людьми. Когда она вместе с несколькими пленниками только появилась в коттедже, первым, что она сумела осознать, стали теплые объятия Джинни.       Уизли будто совсем не изменилась. Ее волосы были завязаны в высокий хвост, губы искусаны до крови, но Гермиона всегда улыбалась при виде нее. Было в Джинни нечто такое, что бесконечно ободряло и вселяло пусть и малейшую надежду даже в подобных невыносимых условиях.       Она рассматривала веснушки на ее щеках, когда Джинни насухо вытирала ее волосы полотенцем. Гермиона была благодарна ей за заботу, но отвечать на дальнейшие расспросы было так тяжко, что она ограничилась лишь слабой улыбкой. Ее снова клонило в сон, была в том вина чая, который ей всучили сразу, стоило ей только присесть на потрепанный диван у окна, или всех потраченных сил на перемещение, она не знала.       Все трое хмуро смотрели на чашки с замысловатыми узорами. Гермиона чувствовала, что вот-вот расплачется, едва видела перед собой родных, а в особенности живую и невредимую Флер, спешно наливающую им чай и тепло улыбающуюся ей так, словно ничего за эти несколько месяцев не переменило их жизни навсегда. Вот только все ее бесчисленные шрамы спрятать за вежливой улыбкой было невозможно. После тяжелых ранений девушка больше не вернулась на поле боя.       — Как ты? — тихо произнесла Гермиона, чувствуя перед Флер огромную вину.       Она ни разу не задумалась о Флер. При этой мысли на душе становилось так гадко, что хотелось перестать смотреть в ее ясные и добрые глаза. Каково ей приходилось прятаться в этом укромном убежище, ждать хороших вестей и продолжить искренне ободряюще улыбаться всем вокруг, точно скрывая всю свою душевную боль, разрывающую на части?       Флер тихо отвечала что-то на ломаном английском, и Гермиона едва заметно кивала, улыбаясь ей в ответ почти так же тепло. Чай с мятой, по словам Флер, здорово успокаивал. Но пока что руки по-прежнему дрожали, и чай почти проливался от резких нервных движений.       Все тело обдавало холодом и мелкой дрожью даже после нескольких чашек чая. Никто так и не заговорил с ней о самых страшных событиях, которые им удалось пережить, и это оказалось хуже пытки. Словно каждый в этой комнате нес свой тихий крест. Словно каждый скорбел по-своему, вынес потери, а теперь и молчаливый траур.       — Расскажи мне обо всем… — тихо попросила Гермиона и накрыла руку Гарри своей, когда молчание затянулось. — Я совсем ничего не помню.       Гарри вздохнул так тяжело, что Джинни тут же подняла на него глаза. Ее плечи были напряжены и вся она выглядела подобно человеку, боявшемуся, что важный для него секрет будет раскрыт.       — Гарри, не надо, — тихо начала она и нахмурилась сильнее прежнего. — Она не должна это слышать. Только не сейчас.       Но Поттер лишь отмахнулся от нее. Он снова смотрел в напуганные карие глаза подруги и боролся с желанием кинуться к ней прямо сейчас и крепко обнять, прежде чем начать рассказ.       — Армия претерпела полное поражение, об этом тебе известно. Вас взяли в плен, и я не… — едва заговорив, он швырнул очки на стол и зажмурился, пытаясь сдержать слезы. Ей тут же захотелось обнять его. Его плечи едва заметно тряслись. И при настолько болезненном виде он все еще всеми силами пытался поддержать ее.       — Остальным удалось сбежать?       Вопрос, казалось, застиг его врасплох. Он виновато отвел глаза, и Гермиона заметила сердитый взгляд Джинни.       Ей казалось, что она задержала дыхание на целую вечность. Она догадывалась, каков будет ответ. Но больнее всего было бы услышать это прямо сейчас. Когда все ее тело дрожало так сильно и когда ей едва удалось выбраться живой из плена. Когда она оставила свое сердце там, в поместье, кишащем мерзкими созданиями, ломающими чужие жизни и мир. Она вернулась сюда в надежде увидеть их всех такими, как и прежде. Это было единственное, чего Гермиона хотела за все последнее время. Собственное счастье больше не волновало ее.       Она готова была отказаться от Малфоя еще хоть сотню раз, только бы увидеть друзей живыми. Но то, как Гарри смотрел на нее, с сожалением и виной, не вселяло больше никаких надежд.       — Он убил их всех. — Гермиона смотрела на него так внимательно, что казалось, будто весь мир схлопнулся в одну секунду. — Их генерал.       — А погибшие?.. — ее голос задрожал так же сильно, как затряслись кончики пальцев.       Что-то внутри надломилось. Она догадывалась, чьи имена будут названы, но до последнего продолжала уверять себя, что оказалась не права.       — Алиссия Спиннет, Фэй Данбар, Джимми Пикс, Кевин Уитби, Терри Бут, Ханна Аббот, — он тяжело сглотнул и отложил небольшую вырезку из газеты со всеми именами, прежде чем продолжить. — Невилл, Лаванда, Полумна и Тонкс…       Она ждала, когда Гарри назовет его имя. Но тем не менее в этом не было уже никакой необходимости. Она знала, о ком он говорил. Кто был их генералом, убившим людей, которых Гермиона так горячо любила.       — Хватит об этом… — тихо прошептала она и зажмурилась, пытаясь привести мысли в порядок. Но голова раскалывалась от боли, как и в тот день, когда она только проснулась в холодной темнице мэнора.       Джинни тут же помогла ей усесться, а затем левитировала к ней чашку все еще теплого чая.       — Я хочу знать только одно, — Гарри кивнул, и она решилась продолжить. — У тебя должны быть какие-то предположения. Кем мог быть этот их…генерал?       — Драко Малфой.       Имя сорвалось с его губ с легкостью.       Быстро. Уверенно. Без тени сомнения.       Для нее же слова ощутились как резкая пощечина. Она молчала еще долгое время, не найдя что ответить, и удостоила Гарри лишь неуверенным кивком. Все мысли отказывались складываться в единую картину. Сама она отказывалась принимать ту реальность, в которой Малфой мог оказаться жестоким убийцей. Ей не хотелось верить, что он сумел причинить ей такую боль, вырвать из ее сердца дорогих ей людей так легко, а затем продолжать жить, словно это не было для него ничем важным.       Гермиона помнила, как он рассказывал ей об отце. О его смерти. О матери.       Но она совершенно не помнила, чтобы он хоть раз упоминал о своем положении среди других Пожирателей. И она бы ни за что не подумала, что он мог бы руководить этими ублюдками, являясь на поле боя худшим из ее кошмаров, убивая, не щадя никого на своем пути.       Она шумно отхлебнула из чашки. Взгляд ее все это время был направлен на замысловатые узоры на чашке. Ей не хотелось больше никого видеть или слышать. Перед глазами все еще застыл знакомый смеющийся взгляд.       Ей хотелось навсегда забыть Малфоя, его треклятую улыбку, его запах, а в особенности — его сияющие глаза. Гермиона пыталась выбросить из его из памяти, но против воли думала о нем каждую секунду.       Джинни, поймав на себе обеспокоенный взгляд Гарри, тут же застегнула кофту, чтобы скрыть запекшуюся на футболке кровь. Он уже почти было подался вперед, чтобы заговорить с ней, но Джинни, улыбнувшись, плюхнулась на диван рядом с Гермионой, и одной рукой обняла ее за плечи, заводя с ней очередной бессмысленный разговор, который помог бы отвлечься.       — Тебе стоит сходить в душ, — вдруг тихо засмеялась она, оказавшись достаточно близко, чтобы почувствовать затхлый запах темниц мэнора, въевшийся в одежду.       Гермиона неуверенно взглянула на подругу. Ей с трудом удалось заговорить. От волнения она облизнула губы, но во рту все равно было так сухо, что она оглянулась по сторонам в поисках стакана воды. Казалось, что Джинни болтала целую вечность, прежде чем Гермиона наконец ответила ей.       — Я думала, что сумею помочь ему, — тихо начала она, поймав на себе недоумевающий взгляд Джинни. — В глубине души я всегда знала, что буду не в силах вытащить его из того мрака, который тянул его вниз, уничтожая все на своем пути. Но до этих пор я была уверена, что он сопротивлялся этому мраку.       Горько улыбнувшись, Джинни обняла ее так крепко, что обеим стало тяжело дышать.       — Я считала, что он боролся за свое будущее. Или пытался искупить вину за все прошлые поступки. По его вине страдали и умерли люди. Сейчас он мог предотвратить новые жертвы, разве нет? Выходит, я ошиблась, разглядев в нем что-то хорошее?

***

      Напор ледяной воды притуплял боль, и Гермионе хотелось окунаться в холод как можно дольше, только бы впасть в забытие еще хоть на пару мгновений.       Она начинала отсчитывать секунды, когда этот рай исчезнет. Когда ей удалось расслабиться на пару мгновений, холод тут же напомнил ей о его глазах. О его взгляде, решительном, полном мольбы и страха.       Ее сердце замерло.       Как бы она ни старалась, чувство вины снова поглощало ее. Из раза в раз Гермиона вновь возвращалась к той мысли, что не успела поговорить с ним в последний раз. Теперь уже она не могла вспомнить их последний разговор, который бы не закончился пререканиями и бурно разгорающимся конфликтом.       С недавних пор они понимали друг друга с полуслова, но теперь ей казалось, что она никогда не знала и никогда не слышала его. Сторона, которая открылась ей, — Малфой, который теперь стал ее кошмаром наяву, больше не был тем, в чьих объятиях она могла найти утешение.       Лишиться его оказалось так мучительно болезненно, что внезапно ей захотелось броситься бежать отсюда со всех ног.       Только бы объясниться с ним в последний раз.       Только бы снова взглянуть ему в глаза. Убедиться, что все это не взаправду.       Она спешно натянула на себя халат и выбежала из ванной, как только шумный напор воды утих. Не обуваясь, Гермиона пронеслась мимо гостиной к дверям.       Никто не проронил ни слова, когда она быстрым шагом вышла за пределы коттеджа. То, что ей предстояло увидеть, поразило ее до глубины души. Она надеялась, что раскроет двери, и весь жестокий мир обрушится для нее в прах.       Она ждала, что он будет стоять там. Что в его объятиях она снова найдет сотню причин остаться и простить. Но, разумеется, его там не оказалось.       Преодолевая скрипучие ступени одну за другой, Гермиона оказалась на свободе, когда вместо напряженной тишины услышала крики чаек и плеск волн, разбивающихся о скалы.       Она разглядывала пасмурное небо над головой, и впервые за долгое время ей предстояло возможным вглядеться в зловеще темнеющие тучи. Даже холодные камни под ногами дарили настоящий восторг, стоило ей только представить, как она по очереди будет бросать их в воду.       Она могла испытывать ненависть и раньше. Пожиратели были отвратительны ей. Витающие в стенах поместья смерть и боль были известны ей. Но то, с чем Гермиона столкнулась всего за день, оказалось в разы хуже всего, что было прежде. Ее доверие было не просто обмануто, оно было растоптано вместе со всеми чувствами, в которые она поверила и которым ей хотелось предаться особенно сильно.       Она плотнее укуталась в пальто и закрыла глаза. Мысленно он очутился перед ней в тот же миг. Она смотрит в его глаза так долго, что скоро не может сдержаться и всхлипывает, убеждая себя в том, что он действительно рядом. Она не дает ему исчезнуть. Пытается представить его запах, хочет думать, как обнимет его прямо сейчас, и в нос ударит его аромат. Как она будет прижимать его к себе так крепко, пока не растворится в этих объятиях навсегда.       Но его там не было. Она стояла одна на берегу, и ветер с силой развевал ее кудри. Гермиона и представить боялась, каково ему сейчас. Но с еще большим ужасом думала о том, что испытывали ее близкие перед смертью.       Она намерена была отказаться от него. Убеждала себя, что откажется уже навсегда. Вытеснит из сердца всю прежнюю любовь, попытается перестать чувствовать везде его присутствие и искать его пронзительные серые глаза. Решение пришло к ней почти сразу.       Это должно было быть письмо.       Но даже когда бумага и маленький карандаш оказались в ее руках, она не смогла справиться с тем шквалом чувств и эмоций, которые в ней были вызваны всего за несколько часов. За пару мгновений ей удалось испытать щемящую в груди привязанность, а затем такую жгучую ненависть, какой она не чувствовала прежде никогда.       Вместо цельных соображений на бумаге появлялись лишь размытые образы мыслей. Это оказались короткие, пустые слова, сказанные еще много лет назад. Ее ненависть к нему была известна еще за много лет до войны, но чувства теперь ее были куда сильнее ненависти. Вытеснить его из сердца оказалось сложнее, чем Гермиона могла полагать.       «Я хочу навеки позабыть тебя»       «Я желаю, чтобы ты испытал ту же боль, которую причинил другим»       «Ты все разрушил»       «Ты лишил меня всех, кого я любила»       Когда она перечитала письмо, все внутри внезапно сжалось от тупой и ноющей боли, и письмо мгновенно захотелось сжечь, избавиться от бессмысленного клочка бумаги навсегда. Гермиона разорвала его на части и бросила. Океан уносил его обрывки далеко вдаль, укрывая их от ее взгляда в темных водах.       В ее ладони наконец оказался тяжелый камень, и вместе с горечью она испытала наслаждение и даже необъяснимую радость, когда тот отлетел на несколько шагов, а затем скрылся среди бушующих волн и пошел ко дну. Вместе с грудой гладких камешков ей хотелось избавиться от чувства, которое преследовало бы ее с этого самого дня и никак не давало покоя. Это было чувство вины, горечи и бесконечного сожаления.       Гермиона засмеялась, почувствовав, как щеки обжигали горячие слезы. И тогда ей захотелось и самой броситься в волны. Но вместо этого она села на мокрый песок и, обхватив ладонями колени, тихо заскулила от боли, раздирающей все ее нутро, подобно брошенному и смертельно раненному псу.

***

      Воспоминания из июля 1998       «Сколько бы времени ни прошло, я не могу о ней забыть. И сомневаюсь, что когда-нибудь сумею. Особенно после окончания войны, когда о ней напоминает абсолютно все.       Нередко мне вспоминался тот день, когда мы впервые заговорили. Без полных ненависти и осуждения взглядов, без колких фраз и взаимных оскорблений. Я и понятия не имел прежде, насколько это было приятно — просто беседовать с ней. Тогда мы были еще совсем детьми, уж в этом не было никаких сомнений.       Я был почти уверен, что ей нравились наши случайные встречи и все короткие разговоры не меньше, чем мне. Каждый раз мы выглядели застигнутыми врасплох, совершенно обескураженными и словно ожидавшими чего-то друг от друга. Меня забавлял ее растрепанный вид, заливающиеся румянцем щеки и в особенности ее сверкавшие восторгом глаза. Мне никогда нельзя было испытывать что-то к ней. Но уже тогда я знал, что был без памяти влюблен в нее.       Я заговорил с ней тем утром сразу, как только заметил в коридоре. Это оказалось наше последнее утро, после которого она стала избегать меня снова ровно до тех пор, пока мы не столкнулись лицом к лицу на войне.       От меня не укрылось то, как ей хотелось побыстрее проскользнуть к лестнице незамеченной. Тогда я и подумать не мог, что ей могли бы надоесть наши внезапные встречи в пустых коридорах.       — Ты будешь сегодня на матче?       Услышав мой голос, она внезапно остановилась.       — С чего бы мне вдруг быть сегодня на матче? — ее голос звучал непривычно равнодушно и даже разочарованно. Словно она особенно сильно хотела избежать этого разговора.       — Разве тебе не нравятся матчи? — я улыбнулся, но Грейнджер лишь напряглась, продолжая стоять спиной ко мне.       — Уж точно не те, в которых участвуешь ты.       Я засмеялся. Так искренне, как смеялся в то время довольно редко. Я надеялся, что и она тихо засмеется в ответ, но Грейнджер продолжала держаться по-прежнему холодно, и мне вдруг стало так неловко и неуютно, будто я удерживал ее в том проклятом коридоре против ее воли.       — Мне пора, — тихо выдавила она.       Я видел ее смущение, и в самую последнюю очередь мне хотелось бы расстаться с ней на такой ноте.       — Я буду ждать тебя.       — О, не сомневаюсь, — уголки ее губ дернулись вверх, и тогда я позволил ей уйти.       Пожалуй, еще никогда мне не хотелось пойти за ней так сильно. Все в ее виде говорило о том, что она наверняка ждала, когда бы я последовал за ней. Она нарочно медлила, неуверенно переминаясь с ноги на ногу у самых ступеней, а затем поднималась взволнованно и быстро, не позволяя себе оглянуться назад.       Больнее всего оказалось лгать ей. Я и представить себе не мог, что задание окажется для меня настолько тяжелым. От ее улыбки у меня подкашивались ноги, ее голос отзывался в моем сердце сильным жаром, а сладкий аромат ее духов вызывал непреодолимое желание прикоснуться хоть на мгновение.       На утро перед матчем мне стало ясно, что ей обо всем известно. Она знала, что я готов был пойти на убийство.       За завтраком она ни разу не взглянула в мою сторону, пересечься до матча нам не удалось, и я так и не разглядел ее среди зрителей на трибунах»

***

      Он отсчитывал минуты до того, как его выведут в зал. Тишина давила на виски глухой болью. Ему хотелось схватиться ладонями за голову и еще долго отгонять от себя все те мысли, из-за которых так он готов был в бессилии рухнуть на колени.       В помещении было тихо и холодно. Стол, за которым сидел Малфой, смутно напоминал один из тех, которые он видел в кабинете отца, но, пожалуй, его это должно было волновать в самую последнюю очередь. Отец с матерью были давно мертвы. В его груди зияла такая дыра, какую было уже невозможно ничем заполнить.       Он предпринял очередную тщетную попытку высвободить запястья, и когда ему в очередной раз не удалось ничего сделать, Драко дернулся на стуле, сдерживая рвущийся из горла болезненный крик. Кровоточащие раны на груди не давали пошевелиться. Он сидел со стиснутыми зубами, ожидая, когда боль прекратится. Но с каждой секундой болезненные ощущения только усиливались, не давая сделать даже вдоха.       Когда дверная ручка дернулась с протяжным скрипом, от резанувшего по ушам шума ему захотелось сжаться сильнее, но единственное, что удалось сделать — скорчиться на выдохе от боли. Позади него раздались осторожные шаги, от которых стало только хуже. Пальцы начали трястись, а тело вздрагивало так сильно, что Драко всерьез задумывается о том, как бы не потерять сознание до суда.       Но когда таинственный посетитель оказался напротив, Малфой мгновенно позабыл о всех прежних страданиях. Грейнджер опустилась на стул перед ним, и он не мог не заметить, насколько сильно она была встревожена. Ее глаза бегали по всему помещению и даже по тем бумагам, которые она держала в руке, но только никак не цеплялся за Малфоя. Ему сразу хотелось угадать ее настрой, но она не произнесла ни слова, словно его там вовсе не было.       — Грейнджер?       Собственный голос оказался хриплым и осипшим. Гермиона не подняла на него глаз, но Драко услышал совсем тихое «да» в ответ.       Она постукивала пальцами по краю стола, как только он стал вчитываться бумаги. Подавляя нервозное состояние, Грейнджер то и дело кусала губы, сжимала и разжимала края пиджака, а затем пыталась держаться как можно равнодушнее. И в тот самый момент, когда она решилась взглянуть на Драко, их взгляды пересеклись, заставляя замереть обоих на несколько долгих секунд.       Малфой внимательно изучал все изменения в ней за те прошедшие месяцы после войны, когда они перестали видеться. Она отвела взгляд первой, снова вернувшись к чтению бумаг.       Наконец Драко встал со своего места и отвернулся от нее. Воспоминания о ней были так болезненны, что даже теперь, находясь в паре шагов от нее, он знал, что прошлое никогда не исчезнет. Оно будет рядом, останется с ними, даже после возможного оправдания в суде. Даже если она однажды найдет в себе силы простить его.       Как прежде больше никогда не будет.       Весь тот ад, который им чудом удалось пережить, теперь был неминуем. Драко множество раз пытался посмотреть ей в глаза, всячески привлечь внимание и сделать то, что заставило бы ее взглянуть на него еще хоть раз, но Грейнджер тщательно избегала его взгляда и с особым усилием пыталась сосредоточиться на тех бумагах, где ему следовало поставить подпись.       От напряженной тишины ей становилось еще неуютнее. Она заерзала на стуле и тяжело сглотнула. Освобожденный от чар, Малфой наконец шевельнул пальцами, прежде чем взять в руки перо. И тогда Гермиона позволила себе взглянуть, как он подписывает все бумаги, не взглянув ни на одну из них.       Его взгляд снова устремился к ее глазам, и Гермионе захотелось тотчас же сгореть чертовом стуле, на котором ей все еще не удавалось усесться как следует.       — Мне жаль… — дотронувшись до ее лица, Малфой против воли сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с дрожью в кончиках пальцев от прикосновения. — Мне так чертовски жаль. Если бы мне удалось что-то изменить тогда, я знаю, что изменил бы все.       Он чувствовал, как немыслимое удовлетворение от прикосновения растекалось по венам.       Она была здесь. Рядом с ним.       Ему больше не удавалось думать о суде. Все его мысли занимало лишь ее прощение. Ее глаза. Запах все тех же сладких духов, успокаивающий его даже сейчас.       Но не прошло и минуты, как ее ледяной взгляд, полный жгучей ненависти, отдался в его сердце глухой болью.       — Ты не сделал этого. Даже не попытался ничего изменить, — Гермиона со злостью взглянула на него. В том взгляде не оказалась ни единого намека на прощение.       Наконец весь ее идеальный образ непоколебимости и равнодушия затрещал по швам. Ее грудь вздымалась от тяжелого дыхания, щеки покраснели от гнева, а губы задрожали.       — Мне никогда не было легко, — с трудом выдавила она. — В отличии от тебя я не искала легких путей. Я лишь хотела защитить дорогих мне людей. Я защищала их так долго, защищала себя… Каждую ночь я засыпала лишь с мыслью о том, как бы мне хотелось проснуться на утро в том мире, где все мы были счастливы. Где мои близкие были живы. И знаешь, чем я успокаивала себя? Я напоминала себе о том, что я все еще в ответе за тех, кто мне дорог. Они были живы, и в этом кошмарном мире я хотела лишь одного — чтобы так было как можно дольше. Их ждало так много всего в будущем. Ты разрушил все, что я любила.       Всего на миг она поддалась секундной слабости и посмотрела ему в глаза. Ища в них вины или хотя бы сострадания, Гермиона увидела лишь то, что отражало ее собственные чувства. Малфой оказался таким же покинутым и опустошенным, как и она долгие месяцы назад.       Мгновение длилось, казалось, целую вечность, пока она не отвела взгляд, проклиная себя за соблазн взглянуть на Драко снова. Тогда он сжал ее ладони в своих так крепко, будто она могла исчезнуть в любой момент.       — Я делал абсолютно то же, — тихо произнес он, согреваясь теплом ее рук. — Семья всегда была превыше всего. Я защищал близких мне людей, как и ты. В чью пользу ты бы сделала выбор, если бы оказалась на моем месте? Себя или семьи?       — Я бы выбрала семью, — она покачала головой, убирая от себя его руки.       Он чувствовал, как начинал терять самообладание. Все чувства внутри сжимались в тугой узел, болью отдававшийся в сердце.       — Ты — моя семья.       Отныне и навеки.       На несколько долгих секунд его признание совершенно обескуражило ее. Не оставляя попыток выжечь его из памяти и мыслей, Гермиона с трудом удержалась на месте.       — Это не так.       Собственный тон оказался ледяным, и впервые за те несколько минут, когда она позволяла себе быть слабой и уязвимой перед ним, Гермиона ощутила действительное удовлетворение.       Ей показалось, что Малфой и был и впрямь удивлен. Но несмотря на удивление его губы изогнулись в улыбке.       Малфой смотрел на нее так, будто в ней и была сосредоточена вся его Вселенная. Будто теперь он был спасен от всех невзгод.       — Я люблю тебя, — слова, произнесенные им мысленно сотню раз, но лишь сейчас обретающие истинный смысл.       Гермиона замерла. Позволила чувствам снова одержать верх.       Он застиг ее врасплох, и ей как никогда сильно хотелось как и прежде поверить ему, обнять и забыться.       Но внезапное наваждение исчезло так же скоро, как и появилось. Ею по-прежнему двигала одна только ненависть к нему. И ей пришлось напомнить себе о том, как старательно она искореняла в себе все чувства к нему.       — Я не верю ни единому твоему слову.       — Раньше верила.       Гермиона покачала головой, горько улыбнувшись.       — Мы оба знаем, что я ошиблась.       Ошиблась ли?       Она знала, что скоро все будет кончено. Еще две его чертовы подписи, и она ушла бы, позабыв об этом разговоре, как о страшном сне. Тогда она бы больше никогда не увидела его.       Но когда Малфой отложил перо, по всей видимости даже не собираясь ничего больше подписывать, Гермиона посмотрела на него с таким возмущением, что тут же непроизвольно сжала ладони в кулаки.        Перегнувшись через стол, Малфой впился в ее губы отчаянным поцелуем. Ей удалось опомниться лишь тогда, когда на языке почувствовался металлический привкус крови, и безжалостный язык оказался у нее во рту, приводя все ее прежние чувства в полное смятение.       Ей хотелось обхватить ладонями его лицо, как она делала это прежде. Хотелось целовать его так же исступленно в ответ, как целовал он сам. Сжимать его в объятиях так сильно и долго, что на это, пожалуй, ушла бы целая вечность. Лишь бы ощущать его запах. Слышать его голос.       Гермиона нахмурилась, пытаясь воспротивиться ему.       Невилл.       Лаванда.       Полумна.       Тонкс.       Она дала ему пощечину с такой силой, что Малфой отдернулся назад, схватившись обеими руками за щеку.       Гермиона попыталась восстановить дыхание. Она облизнула губы, в надежде избавиться от странного покалывающего чувства в груди. Она напрасно ждала, что он поцеловал бы ее снова.       Ей хотелось на это надеяться, как бы сильно она не ненавидела себя за это, ведь если Малфою удалось бы ворваться в ее сердце так же бесцеремонно, как в первый раз, ей больше ни за что не удалось бы оттолкнуть его.        Но он больше не шевелился. Лишь приглядевшись, Гермиона заметила застывшие в его глазах слезы.       От резкого движения рана на груди снова запульсировала сильнейшей болью, и на чистой рубашке проступила кровь.       Она знала, при его поимке возникли большие трудности. Он оказывал такое сопротивление, какое не удалось бы ни одному из пойманных Пожирателей. Но Гермиона и предположить не могла, насколько серьезные увечья ему нанесли.       Ей хотелось протянуть к нему руку, но одной только жалости в ее глазах было достаточно. Она убеждала себя, что на большее он не имел права. Перед судом его излечат, подумалось ей.       — Больше мы не встретимся.       Уходя, Гермиона думала только о темном пятне на его груди. До заседания остались считанные минуты. Они бы не сумели избавить его от этой раны за такое количество времени. Малфой нуждался в помощи целителя, но разве оказали бы ему помощь после суда, когда он был бы признан виновным?       Гермиона остановилась у лестницы, ведущей в коридор. Сумка выпала из ее рук, и от внезапного осознания захотелось вернуться назад.       Никто не собирался излечивать его. Ни до суда, ни тем более после. С тяжелой раной они отправят его прямиком в Азкабан. А выхода оттуда больше не будет.

***

      Запястья болезненно скрутили, прежде чем ему, к собственному разочарованию, удалось ощутить на коже холод металла. Наручники щелкнули, и весь зал погрузился в полный хаос.       Его вели к выходу, и Драко не мог не наблюдать среди общего гула за теми восторженными лицами, аплодирующими и громко выкрикивающими всяческую похвалу суду.       На миг Драко хотелось остановиться на месте. Он почти замер, пока его с силой не толкнули в спину, заставив двигаться дальше.       Неужели эти люди действительно ненавидели его? Ведь он не был одним из тех, кого здесь судили прежде. Если он и не смог облегчить жизни этих людей, то хотя бы не совершал тех излюбленных Пожирателями мерзостей.       Разве мог он противостоять кому-то в этой войне? Он был так же слаб, как и остальные, но в отличии от них повезло ему намного меньше. Он оказался пешкой в руках монстров, принуждавших его совершать то, чего он не сделал бы ни за что, чтобы теперь заслужить ненависть всех этих людей.       Дойдя до огромных кованых дверей, Драко оглянулся назад. Он больше не смотрел на людей, провожающих его враждебными взглядами. В пучине злых глаз ему предвиделись те самые медово-карие, взирающие на него в полном ошеломлении.       Ему хотелось слабо улыбнуться ей, подать любой знак, но его сил хватило лишь на то, чтобы крепко зажмурить глаза, прежде чем выйти из зала, около которого уже столпились журналисты.       Он знал, что Грейнджер там не было. Его больная фантазия дорисовывала к сокрушительному удару то единственное малое чудо, которое было способно все изменить.       Ему нравилось думать, что после суда она бы улыбнулась ему, как улыбалась прежде. Что Гермиона сумела бы простить его и взглянула бы на него еще хоть раз.       Множество вспышек ослепляли Малфоя, и пробираться сквозь толпу пришлось с большим усилием.

***

      Он проснулся посреди ночи без единой мысли о возможности снова жить как прежде.       Он застрял в своей тишине до конца жизни.       Тогда ему удалось прокручивать в голове лишь худшие воспоминания. Он надеялся, что сможет уберечь лучшие, что будет помнить о них вечно.       Но прошли долгие месяцы, и из памяти навеки стерлись ее теплые глаза. Драко позабыл о ее прикосновениях, о том, как смотрел на нее в последний раз, когда ее губы едва приоткрылись, и ему удалось прочесть по ним беззвучную просьбу.       Она просила остаться, и именно в тот миг он навсегда покинул зал суда и Министерство. Вот только было ли это правдой? Стояла ли она посреди толпы и провожала ли его взглядом? Кажется, она простила его?       Проведя бессчетные месяцы в ненавистной камере, ему удавалось вспомнить лишь обрывки тех чувств, которые были подобны бушующему в сердце урагану. Бесшумно передвигаясь по маленькому помещению, Драко тихо нашептывал самые разные имена, которые ему доводилось слышать и которые могли бы быть похожими на ее имя.       Он не помнил образа девушки, которую любил, но тень ее преследовала его до самого конца. Задыхаясь от бессилия и слез, когда воспоминания о ней ускользали от него, покидали из раза в раз, едва успев вернуться, он опускался на холодный каменный пол и, приникнув к нему щекой, засыпал до самого утра под громкие завывания ветра.

***

      Воспоминания из февраля 1998.       «Когда я кричу в пустоту, я не перестаю надеяться, что ты разделишь эту боль со мной. И когда я стою в холодном зале, где каждый мой шаг отдается гулким эхом, я хочу держать тебя за руку, чтобы прекратить неистово трястись. Я ищу тебя в каждом из пустых коридоров и слышу твой голос каждый раз, когда переступаю порог этой ничтожной камеры.       И я должен был сказать тебе все это, потому что всегда знал истинную причину этих бессмысленных скитаний в поисках друг друга. Потому что я всегда любил тебя.»