Не суди по обложке

Когда Минхо проснулся, ни Чана, ни Джисона дома уже не было. На кухонном столе лежала записка: «Еда в холодильнике. Мы будем поздно. Люблю. Джисон.» Минхо зевнул, а потом, обойдя стол, уселся на стул, сонно глядя перед собой. О ноги потёрся Дори, и Минхо принялся его гладить, попутно пытаясь проснуться. Завтра у парней фестиваль, и они с Феликсом, Хёнджином и Чонином, конечно же, решили их поддержать. Минхо тяжело вздохнул, начёсывая Дори шейку: ему надо было отдавать все свои силы на то, чтобы помочь волнующемуся Джисону, а он вместо того, чтобы быть рядом и поддерживать, лишь являлся источником кучи проблем и новых тревог для Хана. Минхо уперся лбом в холодный стол и закрыл глаза. Всё. Хватит. Пора брать себя в руки, Ли Минхо. Пора распрощаться с прошлым окончательно и жить тем, что тебе важно и дорого сейчас. А раз сейчас для тебя важны и дороги Джисон и друзья, значит к чёрту родителей с их отношениями. Лучше подумай о том, чем бы сегодня вечером занять Джисона, который от волнения точно будет лезть на стенку. Минхо выпрямился, потом размял спину и посмотрел в окно. Вчерашний день оставил в груди Минхо мокрый мерзкий след, будто кто-то пнул его грязным ботинком в грудь, прямо туда, где находится сердце, причём пнул так сильно, что дышать было тяжело до сих пор. И вспоминать тоже было тяжело. Минхо не спал почти всю ночь, думая о том, что видел вчера. Мать, которая изменяла отцу. Как давно она в отношениях с другим мужчиной? Почему она решила предать человека, который всегда боготворил её и носил на руках? К тому же, кроме обиды за отца, Минхо чувствовал обиду и за себя, ему казалось, что она предала его тоже. Пусть у них были далеко не самые тёплые отношения, в глубине души Минхо хотелось верить, что в сердце матери есть хотя бы маленький уголочек для него и на самом деле она любит его, но просто не знает, как правильно эту любовь показать. Но вчера, надежды, которыми Минхо кормил себя всю свою жизнь, рухнули, разбились вдребезги, разлетевшись на осколки. Его же собственная мать никогда не любила его. Вот ведь незадача. Ну ладно, чёрт с ней. Да, Минхо все равно больно, потому что он, несмотря на все унижения и страдания, которые она ему причинила, любил её совершенно искренне, так, как любой ребёнок любит свою мать, но он справиться с этим. В конце концов, ему не привыкать. И, честно признаться, с каждым разом удары от матери ощущались всё легче: Минхо обрастал толстой кожей и порой боль ему причинял не сам поступок его матери, не слова или что-то ещё, а факт того, что это всё повторяется из раза в раз. Сейчас ему было плохо из-за поведения матери так, как не было очень и очень давно. Но он всё это переживет. Рядом с ним Джисон. Рядом с ним его коты, друзья. Рядом с ним его настоящая семья, которая не оставит в беде, которая отогреет его сердце, заберет и растопит всю боль, какой бы сильной та не казалась. Но вот отец… Чтобы пережить и зализать раны, нанесённые сердцу Минхо отцом, понадобится больше времени. Никогда в жизни отец не разговаривал с ним так резко. Никогда в жизни Минхо не чувствовал себя настолько не нужным ему. Осознавать, что все эти годы отец гонялся за матерью, а она спала с другими мужчинами, высасывая из мужа деньги, пока на Минхо всем было плевать, было ох как непросто. Минхо посмотрел в окно и втянул носом воздух. Он справится. Справится ради Джисона, ради друзей, ради себя. У него есть рядом те, кто любят его сильнее, чем собственные родители, те, кто готов быть рядом и защищать его, и это главное. Джисон, как и ожидалось, весь вечер был на нервах. Он выпил семь кружек какао с маршмеллоу и навернул больше двадцати кругов вокруг кухонного стола. Приехали они часов в десять, но не вдвоём, а втроём: сегодня к Чану пришёл ночевать Сынмин, которого Джисону не захотелось оставлять одного в общаге в столь беспокойную ночь. Наверное, они бы притащили с собой и Чанбина, но тот ушел по загадочным делам с очень загадочным видом. И если Минхо правильно помнил, Хёнджин сегодня утром говорил о том, что поздно вечером тоже будет занят. Возможно это лишь совпадение, а возможно… Сынмин и Джисон наворачивали круги вокруг стола на маленькой кухоньке, постоянно сталкиваясь друг с другом. Чан сидел, глядя в пустоту перед собой, и молчал. Минхо наблюдал за ними, расположившись на одном из стульев и держа на руках Суни. — Давайте-ка попытаемся уснуть, — часов в одиннадцать заявил Чан, хлопнув себя по коленям. — Хён, меня сейчас вырвет моими же органами от волнения, какой к чёрту сон? — почти вежливо осведомился Сынмин, а потом со всей дури врезался в Джисона. — Да, Чан-хён прав, вам нужно хорошенько выспаться. Но для начала давайте я заварю вам ромашковый чай, чтобы заснуть было полегче. Джисон, потирая лоб, плюхнулся на стул и вздохнул. — Мне нужна, как минимум цистерна ромашкового чая, чтобы хоть немного успокоиться. Ромашковый чай Джисону не помог, но вот объятья Минхо очень даже. Они залезли в кровать Чана, укутавшись в одеяло, и крепко прижались друг к другу. Джисон уткнулся носом Минхо в грудь и принялся слушать размеренное дыхание Ли. — Как ты? — вдруг шёпотом спросил Джисон, удостоверившись, что возня в коридоре, где на матрасе ютились Чан и Сынмин (Джисон и Минхо предлагали либо уступить кровать Сынмину и Чану, либо подвинуться и спать хотя бы втроём, но те с усмешкой отказались от столь умилительного предложения), утихла. Минхо молча смотрел в тёмный потолок. — Это неважно сейчас… — наконец на выдохе сказал он и запустил пальцы в волосы Джисона. Он прекрасно понимал, что Джисон имеет в виду. Джисон повернулся на живот и приподнялся на локтях, чтобы в полутьме посмотреть Минхо прямо в лицо так, будто он надеялся не то чтобы что-то на нем разглядеть, но вообще увидеть его. — Важно. Ты для меня всегда важен. — С нотками обиды проговорил Джисон и лег на грудь перевернувшемуся на спину Минхо. Второй улыбнулся, продолжая зарываться пальцами в темные вихри на голове первого. — На самом деле, я сегодня весь день думал о тебе, поэтому у меня не было времени на что-то другое. — Обо мне? И что же ты там такого обо мне думал? — усмехнулся Джисон. — Я волновался из-за того, что ты волнуешься. И сейчас я тоже волнуюсь. Джисон тихонько прыснул, зарывшись носом в грудь Минхо. — Знаешь, на самом деле я перестал париться из-за фестиваля, потому что в последние дни я так беспокоился о тебе, что фестиваль отодвинулся на дальний план. — Ну, видишь, как здорово мы помогли друг другу, волнуясь друг о друге, — Минхо улыбнулся шире. — Эй, вы вообще собираетесь там спать? — послышался из коридора свирепый шёпот Чана. — Потому что мы бы вот очень хотели! Завтра трудный день, — в очередной раз напомнил он. — Спим мы, спим, — вполголоса отозвался Минхо, и они с Джисоном начали давиться смехом, зарываясь в подушки и одеяла. — Мы всё слышим, — хором сказали Чан и Сынмин, и тогда комната Чана взорвалась громким хохотом Джисона и Минхо. Они сами не до конца понимали, над чем смеялись, но почему-то сейчас им обоим было так хорошо и легко, что остальное было неважно. Вполне возможно, что это от нервов их так перекосило, но в любом случае, спустя полчаса, насмеявшись, они довольные уснули в объятьях друг друга, предвкушая наступающий день. — Парни, я не могу просто вот так стоять и ждать их выступления, — пожаловался Минхо, грозно нахмурившись. Друзья понимали, что мучило его далеко не ожидание — он просто очень волновался, как там Джисон. Чонин вздохнул. — Ну так в чём проблема? Пойдемте за кулисы и всё. Теперь вздохнул Минхо. По идее, ему ничего не мешало пройти за кулисы, но он боялся, что может там помешать. — Эй, до начала ещё сорок минут, — Хёнджин пихнул его в бок, — Не думаю, что мы кому-то там помешаем. — Он будто прочитал мысли Минхо. — Потом если что, мы уйдём, а ты можешь остаться с этим твоим… — Джисоном. — Подсказал Минхо и скорчил лицо. — Да, да, именно, — деловито закивал Хван. — Это уже не смешно, — продолжил Минхо, но Хёнджин сделал вид, что не услышал его. И только в этот момент трое друзей поняли, что они где-то потеряли ещё одного. Они принялись судорожно осматриваться вокруг в поисках Феликса и наткнулись на него, стоящего около кулис и машущего им рукой. — Что ж, он всех нас опередил, — хмыкнул Хёнджин, и они втроём принялись двигаться в сторону друга. — Я уже обо всём договорился, — радостно прошептал парням Феликс, — просто я подумал о том, что всем нам важно быть рядом с ребятами… и ещё я подумал о том, что Минхо не очень захочет разговаривать с Чоном… Вы с ним, конечно, не ссорились, но… — Феликс замялся в попытке подобрать правильные слова. — Спасибо, Ликс, — Минхо похлопал друга по плечу и искренне и благодарно улыбнулся. Он прекрасно понял, что Феликс имел в виду. Они просочились через закулисье в гримёрку к музыкантам. — О, опять вы, — Сынмин открыл дверь, чтобы выйти, но не успел: наткнулся на четырёх парней, которые выглядели взволнованнее, чем сами выступающие. — Мы, мы, а куда без нас, — Минхо подвинул в сторону Сынмина и протиснулся в гримёрку. Джисон ходил из угла в угол, Чанбин наблюдал за ним, откинувшись в одном из кожаных чёрных кресел. Чан присел на один из туалетных столиков: держа в руках гитару, он внимательно осматривал каждую струну. Увидев продравшегося в комнату Минхо, Джисон резко остановился, а потом рванул к нему, распахнув объятья так, будто они не виделись, по меньшей мере, год. — О, здорово, что вы пришли, — улыбнулся Чан. В голосе его не слышалось энтузиазма, но лишь, потому, что он пытался скрыть своё волнение. Чан махнул рукой, приглашая друзей войти, и сполз с туалетного столика. Минхо и Джисон тем временем утонули в объятьях друг друга. Феликс и Хёнджин протиснулись к Чану, а Чонин с Сынмином так и остались топтаться у входа. — Нам всем захотелось вас поддержать, — поделился Феликс, не отрывая взгляда от обнимающихся Минхо с Джисоном. — Это очень трогательно с вашей стороны, — протянул Сынмин. Все продолжали смотреть на то, как Джисон и Минхо обнимаются, ожидая, когда они наконец закончат, чтобы можно было продолжить разговор. Но Минхо и Джисон, судя по всему, не собирались отлипать друг от друга и решили разнести всю маленькую гримёрку и раскатать друзей по стенам, кружась в объятьях друг друга. — Ладно, вообще-то я в туалет собирался, — вспомнил Сынмин и вновь открыл дверь, которую за собой прикрыл Чонин. — Я, пожалуй, с тобой, — сказал Чонин, и они быстренько ретировались из тесной гримёрной. Чанбин в кресле вздохнул. — И это… вам если нужно что-то там, еды из буфета принести или ещё чего-нибудь, вы говорите… — продолжил свои же слова Феликс, а потом посмотрел на Чана. — Сильно волнуетесь? — Ну… — Чан старался избегать внимательного взгляда Феликса. — Глупый вопрос, — улыбнулся Феликс, — конечно же… — Я вообще скоро с катушек съеду от того, как сильно психую! — послышался честный ответ на вопрос Феликса от Джисона. Феликс улыбнулся ещё шире. — Это кошмар, а если я забуду слова песни? — Джисон поднял голову и посмотрел на друзей. — Джисон, ты написал половину этих песен, — возразил Минхо. — А если я начну говорить слова задом наперёд?! — Тебе вредно сейчас думать, — Минхо прижал голову Джисона к своему плечу в надежде, что это как-то поможет остановить мыслительный процесс Хана. — Всё будет о’кей, — в который раз за утро проговорил Чан, но весь его вид говорил о том, что пусть он и верит в это всем сердцем, но всё равно жутко волнуется. Феликс видел его в подобном состоянии и прошлый опыт научил его тому, что, как бы Чан не волновался, он всё сделает в лучшем виде. — Конечно, о’кей, а как иначе, это же вы! — Хёнджин скрестил руки на груди. — Ну, раз в нас верит сам Хван Хёнджин, пожалуй, нам и правда нечего бояться, — усмехнулся Чанбин, заложив руки за голову и изобразив расслабление. Они выступали седьмыми. Джисон из-за кулис наблюдал за выступлениями первых групп, сжимая руку Минхо и считая удары своего собственного сердца. Раз, два, три… На сцене кто-то сфальшивил, и Джисон невольно сморщился. А если его голос тоже дрогнет? Четыре, пять, шесть… Хёнджин и Чонин уже в зале. Сынмин устало положил голову на плечо Чанбина и прикрыл глаза: его не интересовало, что происходит на сцене, потому что волнение съедало его изнутри. Чан шепотом переговаривался с одним из организаторов, пока Феликс топтался рядом с ним. Семь, восемь, девять… Секунды тянулись медленно, даже первое выступление ещё не успело закончится, а Джисон уже постарел лет на десять минимум. Он то сжимал ладонь Минхо очень сильно, то чуть ослаблял хватку, чтобы не сломать Ли руку. Джисон не мог перестать кусать губы и представлять, как он опозорится и завалит всё выступление. Но впервые в жизни у него не было желания убежать или спрятаться. Да, ему было жутко страшно, да он нервничал и психовал, но готов был сойтись с тем, что его тревожило лицом к лицу и… одолеть. Вдруг время полетело невероятно быстро. Джисон будто не моргнул, а уснул на несколько минут: выступление участников под номером пять было в самом разгаре. — Джисон, — Минхо несильно дёрнул Джисона за руку, но и этого хватило, чтобы повернуть Хана лицом к себе. Минхо прижался своим лбом ко лбу Джисона и закрыл глаза. — Сейчас я отдаю тебе всю свою удачу и силу, но я знаю, что и без них ты будешь круче всех. А ещё я знаю, что начав петь, ты вернёшь мне всё это, причём в троекратном размере, — прошептал Минхо, переплетя их пальцы. — Я буду смотреть на тебя из зала и… пожалуйста, пой, будто ты поёшь для одного меня. Вспомни, как ты поёшь мне колыбельную перед сном, вспомни, как ты напеваешь в душе или пока делаешь домашку, или учишь билеты… Вспомни, как ты поёшь, когда рядом только я, как ты не боишься сфальшивить, не боишься забыть или перепутать слова. Вспомни всё это и пой для меня, ведь ты знаешь, что как бы ты не пел, я буду любить твой голос больше всего на свете. — Минхо отстранился для того, чтобы поцеловать Джисона в лоб. Он прижался губами к коже, задержавшись дольше обычного. Потом Минхо вновь прижался своим лбом ко лбу Джисона. — Я хочу, чтобы моя любовь помогла тебе, Джисон. Я хочу, чтобы она стала источником, из которого ты сможешь черпать силы. Возьми её, пожалуйста, и ничего не бойся, ведь то, как ты поёшь и то, что ты поёшь, однажды зажгло моё сердце, а это значит, что ты зажжёшь ещё сотни, тысячи, нет, даже миллионы сердец. Я тебя люблю! Джисон почувствовал, как по щеке катится слеза. Но у него не было времени даже нормально поблагодарить Минхо, не то, что разрыдаться ещё хлеще: откуда-то сбоку послышался шёпот Чана, больше похожий на шипение: «Джисон, идём», и поэтому всё, что успел Джисон — это прошелестеть «спасибо» и чмокнуть Минхо в щёку. Минхо и Феликс втиснулись в толпу и продрались к друзьям, стоящим в толпе людей. Джисон говорил о том, что они исполнят песню, которую он написал совсем недавно (и когда Джисон, чёрт бы его побрал, на всё находит время?), но на просьбы, уговоры, мольбы, шантаж — в ход шли все приёмы — прочитать текст Минхо, он отвечал лишь загадочным: «На фестивале всё сам услышишь», поэтому дрожащие руки Минхо и искусанные губы говорили не только о том, что он переживает за Джисона и ребят, но и о его предвкушении. Он страстно желал услышать эту песню, узнать и понять, кем или чем она была вдохновлена. Свет на сцене погас. Джисон и Сынмин умудрились замешкаться в кулисах, но Чан быстро распутал ситуацию, поэтому затемнение не затянулось, и парни быстро встали на свои места с инструментами наготове. Софиты залили сцену светом в ту секунду, когда из колонок полилась музыка. Следующие четыре минуты в жизни Минхо и всех остальных слушателей превратились в мгновения, в которые ты понимаешь, ради чего стоит жить. Пожалуй, как минимум, ради того, чтобы услышать нечто подобное ещё раз. Минхо поражался тому, как Джисон смог написать песню, которая идеально подошла под голоса каждого из них. Минхо поражался тому, что парни играют не просто на музыкальных инструментах, а на тех самых струнах души, которые дёргаются где-то там, внутри, совсем глубоко, но заставляют всё тело вздрагивать и покрываться мурашками. А ещё Минхо не уставал поражаться тому, какой волшебный у Джисона голос. Пожалуй, если бы у Минхо сейчас спросили: «Что последнее ты хочешь услышать перед смертью?» он бы не сомневаясь, ответил: «Голос Хана Джисона.» Ну а текст песни, он, конечно же, был о любви, и судя по тому, что Джисон им хотел сказать, Минхо прекрасно понимал, о какой любви шла речь. Это была песня об их любви. Это была их история, именно их, со всей её комичностью и трагичностью, со всей её болью и радостью. Это была история их любви, и только Минхо мог прочувствовать то, о чём пели парни, на все сто процентов. Минхо настолько увлечённо слушал ребят, отключившись от всего мира, что даже не заметил, как в его руке завибрировал телефон от пришедшего уведомления от контакта, записанного как «Папа». — Это! Было! Просто! Нечто! — с такими криками Феликс бросился обнимать всех четверых музыкантов, когда их выступление закончилось, и они вернулись за кулисы. Зал долго не мог успокоиться, не желая отпускать молодых музыкальных гениев. Хёнджин, Минхо, Феликс и Чонин вновь пробрались за кулисы, чтобы разделить с друзьями все чувства и эмоции от их выступления. — У меня нет слов! — признался совершенно ошарашенный Хёнджин. — Это было ещё охереннее, чем у Минхо на дне рождения! — Да это была просто бомба! — В восторге сказал Чонин. — Эта песня… она просто невероятная… Я думал, что оглохну от аплодисментов. Джисону до ужаса приятно было слышать комплименты от друзей, но больше всего его волновал один слушатель, который стоял и смотрел на него, таинственно улыбаясь. Пока все остальные обменивались объятиями и делились впечатлениями, Джисон проскользнул к Минхо и обнял его. — Ну что? — тихо-тихо прошептал он на ухо Минхо, чувствуя, что сейчас сердце выпрыгнет из груди. — Я тебя люблю. — Всё, что смог ответить Минхо. — Очень-очень сильно люблю. За последние дни выпало много снега, и даже сейчас он не переставал идти. Фестиваль продолжался, и Джисону хотелось наконец-то посмотреть на других выступающих, но ему нужна была небольшая передышка: немного свежего воздуха и десять минут наедине с Минхо. Они вышли через чёрный вход, перед этим захватив в гардеробе верхнюю одежду. Дом, построенный рядом со зданием, где располагался зал, в котором они выступали, стоял достаточно близко, настолько, что можно было сделать два шага и коснуться рукой кирпичной кладки. Из-за снега на улице было светло. Минхо не знал, как ему выразить всё, что он чувствует. Ни одно слово не подходило под описание того, что он чувствует. Восторг? Восхищение? Любовь? Счастье? Нет, всех этих слов мало, чтобы описать всё то, что кипело и горело внутри Минхо. Они стояли, едва сцепившись пальцами, и смотрели в сторону шумной улицы, на которой бурлила жизнь. — Я… — начал Минхо и снова умолк. Слова застряли в глотке. — Судя по твоей реакции, это было и вправду круто, и тебе понравилось, — улыбнулся Джисон. Минхо усмехнулся и закачал головой. Джисон узнал его очень хорошо за столь короткий срок. — Это правда. — Он улыбнулся и сжал пальцы Хана крепче. — Ну, а что ты сам думаешь о выступлении? Джисон отвернулся от Минхо, ненадолго задумавшись. — Я накосячил в паре мест, — грустно усмехнулся он, повернувшись к Минхо и виновато опустив взгляд вниз. — Но всё могло быть хуже. Я был счастлив, когда пел и играл, и главное, я знал, что в зале стоит тот, для кого я написал эту песню. — Он принялся ворошить ботинком свежевыпавший и ещё пушистый снег. Минхо умилительно улыбнулся. Телефон в его кармане завибрировал от звонка. — Минхо. — Что? — Кажется, у тебя телефон звонит, — Джисон кивнул на карман пальто Минхо. — Да… плевать, — Минхо неотрывно смотрел на Джисона: Хан выглядел таким красивым с припорошенной снежинками чёлкой и мягкой улыбкой на губах. — Возьми, вдруг там что-то важное. Минхо вздохнул и полез за телефон в карман. Джисон будто в воду глядел: уже в пятый раз звонил контакт, записанный как «Папа». Минхо покривился и показал Джисону телефон. — Возьми! — подтолкнул его Джисон. — Мне кажется, он хочет извиниться. — Бред, — бросил Минхо, но трубку снял. — Слушаю. — Ну, наконец, — послышался обрадованный голос отца на том конце. — У меня совершенно нет времени, говори быстро. Джисон искренне удивлялся тому, как Минхо быстро умеет меняться. Минуту назад он говорил с ним нежным голосом, улыбаясь, и вот уже его голос больше похож на хлыст, брови нахмурены, а глаза сверкают похуже Зевса, учиняющего грозу. — Когда ты свободен? Нам снова нужно поговорить. Минхо очень хотелось ответить: «Для тебя никогда», но не смог, потому что перед ним стоял Джисон с глазами, полными надежды на то, что отец и сын помирятся. — Завтра. Возможно завтра. — Хорошо, приезжай к нам домой в любое время. Я буду рад видеть тебя… — Это всё? — Пока что да. И Минхо сбросил звонок. Он сжал в пальцах телефон, прожигая экран глазами. Джисон подошёл ближе и приобнял его. — Ты добрый. Ты дал ему ещё один шанс, — тихо сказал он. — Ты думаешь зря? — Нет, Минхо, ты умничка. Я тебя люблю. А теперь пойдём, мы должны сегодня хорошенько повеселиться. Минхо проснулся в три. Они праздновали победу парней на фестивале всю ночь, очень радостно, бурно и… алкогольно. Поэтому он был удивлён, что проснулся так рано. Джисон спал рядом, свернувшись калачиком. Минхо не хотелось никуда от него уходить. Даже, несмотря на острую головную боль и сухость во рту, Минхо улыбнулся, стоило ему взглянуть на Джисона. Но Минхо понимал, что надо. Ему надо разобраться с родителями до Рождества и Нового года, чтобы чувствовать себя спокойнее и знать, что ему делать в наступающем году. Он нежно погладил пальцами Джисона по голове, едва касаясь, чтобы не разбудить, и сполз с постели. Ногами он чуть не встал на спящих в обнимку Чанбина и Хёнджина. Похихикав, он стал аккуратно пробираться на кухню, боясь найти кого-нибудь на полу и случайно затоптать. Крадучись по стенке спальни, Минхо поймал себя на мысли о том, что квартира Чана стала для него роднее его же собственной квартиры и даже роднее родительского дома. Он понимал, что дело было далеко не в бетонной коробке, а в людях, с которыми он тут жил, и в атмосфере любви, доверия и заботы, которую эти самые люди и создавали. Минхо совершенно не удивился, обнаружив на кухне Чана, прикладывающего к голове бутылку с холодной водой, и сидящего за столом Феликса, смотрящего в пустоту. — С добрым утром, — подал голос он, и Чан с Феликсом вздрогнули. — Да, с добрым. — Отозвался Чан. Они с Феликсом не пили, но выглядели так, будто употребляли всю ночь и без перерыва. — Что с головой? — Минхо ткнул пальцем. — А, это? — Чан усмехнулся. — Будем считать, что я неудачно вписался в дверной косяк. Феликс очень громко вздохнул. — Феликс? — Минхо позвал его. Феликс вздрогнул, медленно перевёл сонный взгляд на Минхо и натянуто улыбнулся. — С добрым утром. — Голос Феликса звучал механически. — Феликс, может тебе ещё поспать? — Ещё? — вновь усмехнулся Чан, но как-то нервно. — Нам бы, в принципе, поспать. Минхо вытаращился на них. — Вы до сих пор не ложились?! Чан и Феликс кивнули. Минхо нахмурил брови и только открыл рот, чтобы заговорить (читай, как отчитать их обоих), как Чан его перебил: — Сейчас мы пойдём. Завтрак в холодильнике. — Я… Я отъеду ненадолго, — вдруг спохватился Минхо. — И… спасибо вам обоим. — Он улыбнулся и побежал в ванную. Он потом выяснит, почему Чан и Феликс не спали до самого утра, потом поест. Сначала он сделает то, что должен — съездит к отцу и поговорит, а потом… потом он наконец задышит полной грудью. На стол упала папка полная фотографий. Минхо вопросительно изогнул бровь. — Посмотри, — сказал ему отец. В голосе его слышалась печаль. Уже прошло минут двадцать с момента их встречи, а его отец вёл себя так, будто это не он пару дней назад выгнал их с Джисоном из дома. Он мило улыбался, даже приобнял Минхо, который не понимал, зачем отец позвал его и что ему от него нужно. Минхо аккуратно взял папку и открыл её. Фото, фото, фото. Очень много фото. И на всех на них запечатлена его мать с тем молчуном. — Это всего за два дня. — Прокомментировал отец Минхо. — Как видишь, они куда-то собираются. Внутри Минхо поднималось ликование. Да, возможно матери у него никогда и не было, но есть шанс, что отец, его отец вернётся к нему. На самом деле Минхо был удивлён: отец, который, казалось бы, не поверил ему, нанял частного детектива, который нарыл за такой короткий срок ого-го, как много. Значит, всё это было не напрасно? Значит, несмотря на то, что в первую секунду отец отвёрг слова Минхо, у него всё же получилось посеять зерно сомнения? Дрожащими от радости руками Минхо положил папку на стол. Впервые в жизни отец ему поверил и принял его сторону. — А я тебе говорил, — победно произнёс Минхо и самодовольно улыбнулся, скрестив руки на груди. Отец стоял спиной к Минхо, а лицом к окну, но так, чтобы сын не мог видеть выражения его лица. — Прости, — наконец тихо сказал он. — Я был слеп столько лет. Я думал, что я любил её, но на самом деле… на самом деле я был ею просто одержим. Настолько, что это одержимость затмила собой любовь к тебе, моему родному сыну… Так быть не должно. — Голос отца дрожал. — Я рад, что ты это понял, — Минхо встал с места и подошёл к отцу со спины. Они оба закурили. Обычно, Минхо не курил при отце, но сейчас ему нужно было хоть какое-то успокоение. Будь рядом Джисон, он бы обнял его и ещё очень долго не отпускал, но, увы, Джисон далеко, скорее всего, ещё спит, поэтому приходилось довольствоваться сигаретами. — Тяжело, — горько усмехнулся отец, — тяжело осознавать, что столько лет тебе лгали, — он склонил голову и закачал ею. — Да, согласен, — Минхо стряхнул пепел в пепельницу, пару раз легонько ударив пальцем по сигарете. — Ладно, — после длительной паузы, за которую они скурили не по одной сигарете, наконец заговорил отец совершенно убитым голосом, — как бы ни было трудно, нет времени зацикливаться на всём этом. Надо учиться жить дальше. Главное, что мы есть друг у друга. Минхо хотелось бы верить в то, что они с отцом и правда «есть друг у друга». Он сдержанно улыбнулся и кивнул. — Минхо, возвращайся домой. — Отец затушил сигарету и, повернувшись к сыну лицом, положил руку на плечо Минхо. — Нет, спасибо, — Минхо мотнул головой и опустил взгляд. — Ну, тогда хотя бы на свою квартиру, — предложил отец. — Я подумаю над этим… Но, в любом случае, даже если я вернусь, я вернусь не один. — Сказал он, намекая на Джисона. Его отец закивал, убрал руку с плеча Минхо и зашагал к своему кожаному креслу, заложив руки за спину. — Знаешь, — Минхо повернулся на пятках и посмотрел на отца, — я хочу добиться чего-нибудь сам. Пока что понятия не имею как, но очень хочу. Отец сел за свой стол, снял очки и улыбнулся. — Это очень хорошее желание, Минхо. Я думаю, у тебя всё получится. — А что… что с ней? — Минхо кивнул на папку, но он имел в виду собственную мать. — Они собираются бежать из Кореи с тем господином… как крысы с корабля. Мы с ней так и не говорили, но я не буду им мешать: пусть валят куда подальше. Но потом я сделаю всё, чтобы заморозить максимум её счётов и стереть из нашей с тобой жизни. Жизнь Минхо перевернулась с ног на голову, но, чёрт, он ни о чём не жалел. Пусть будет больно и трудно, но он справится, ведь теперь есть те, ради кого стоит бороться. Минхо не был уверен в том, что в истории с его матерью поставлена точка, но очень надеялся на это. В любом случае, даже если она вновь заявиться в его жизнь, то он прогонит её, а пока что Минхо сделает всё, чтобы забыть её как страшный сон, и он имеет на примете того, кто поможет ему с этим. Минхо перевернулся на другой бок и, нащупав в кровати Джисона, притянул его к себе. Тот что-то заворчал в полусне, но позволил Минхо улечься на своей груди. — Надо бы подумать о переезде, — Сонно пробормотал Минхо, вместо пожелания доброго утра. Джисон усмехнулся, не открывая глаз. — По-моему это уже хёну проще к Феликсу перекочевать, — Джисон потянулся. Сегодня — канун Рождества. Чана с утра пораньше неизвестно куда смыло. Сынмин и Джисон закрывали последние экзамены и готовились к отдыху. Прошло несколько дней со дня разговора Минхо с отцом. После их встречи он приехал и рассказал всё Джисону и друзьям. Жизнь потихоньку начала сворачивать в мирное русло и налаживаться. — Поверить не могу в то, что когда-то мне было мерзко от того, что я проснулся с тобой в одной постели, — сказал Минхо. Джисон усмехнулся вновь. «Утро вечера мудренее» — говорила бабушка Джисона, но сам Джисон теперь точно знал: мудренее или нет, но когда ты встречаешь это утро с любимым человеком, то оно стоит того, чтобы просыпаться.