Save me

Уже больше месяца Ёнбок живёт в общем гареме Стэнли. Не сказать, что ему здесь плохо: он спит в тепле и ни в чём не нуждается. Его работа и способ жизни особо не поменялись, он всё так же под началом Крипсов, услуживает своему начальству, исполняет все его прихоти. В клубе он больше не появлялся, ему не позволили. Сейчас он работает непосредственно в самом особняке, куда после деловых встреч приходят компаньоны Стэнли побаловаться его игрушками из огромной коллекции. В таких игрищах часто брал участие и Феликс, но хвала господу, что дальше стриптиза и откровенного извивания на коленях богатых уродов не заходило. Но он уверен, что однажды найдётся тот, кто предложит Крипсам достаточно большую сумму, за которую его с радостью продадут, ещё и бантик на голову привяжут. Он проживает свои дни вместе с такими же, как и он, порабощёнными в секс-рабство. Здесь много парней и девушек его возраста, и, попав сюда, он думал о том, что найдёт поддержку и сочувствие таких же несчастных, как и он сам. Но всё оказалось в корне наоборот. Люди в гареме будто наслаждаются своим пребыванием в этом мерзком месте, они с радостью идут на заказ, исполняют все прихоти клиентов и даже больше. Они борются буквально за звание главной шлюхи особняка. Нередко возникают драки за первенство в любимчиках главного, за то, кому какой клиент перепадёт. Ли же этому искренне поражается: вместо того, чтобы желать сбежать отсюда, вырваться из этой тюрьмы, люди соглашаются со своей участью. — Мы привыкли так жить. Приняли тот факт, что мы — куклы в руках кукловода и он вертит нами как хочет. Никто не хочет идти против системы, потому что шанс того, что спустя всего одну попытку ты будешь лежать окоченевшим трупом на свалке за городом, очень высок. Сейчас все просто пытаются выжить, и здесь это более реально чем за пределами особняка. В этих прутьях золотой клетки ты — куколка Стэнли, за ними же ты — никто и зовут тебя никак, — пояснял ему однажды парень, который уже три года работает на Стэнли. Феликс часто воспоминаниями возвращается к родительскому дому, в те тёплые времена без забот, в дни, которые начинались лучезарной материнской улыбкой и стаканом тёплого молока. Он проживал тогда лучший период в своей жизни, ходил в школу, играл с друзьями на футбольной площадке, после уроков ходил на занятия по танцам. По возвращении домой его встречал шум в отцовском гараже, где тот который раз ремонтировал свою «жар-птицу», как он её называл, правда, внешне она больше походила на консервную банку из-под маслин. Тот всегда приветливо махал ему и говорил, чтобы тот сразу шел в дом, ибо мать уже накрыла стол к ужину. Уже на пороге дома чувствовался убийственно чудесный запах лазаньи, которую мама готовила лишь по какому-нибудь особенному поводу. От голода и картинок любимого блюда, всплывающих в голове, живот скручивало голодной болью, ведь насыщенная школьная жизнь не оставляла времени на перекусы. Flashback Семья собралась за столом, папа воодушевлённо рассказывал, что починил автомобиль и теперь его жар-птица готова взлетать. Он много жестикулировал, указывал руками в разные стороны, и мама, сидящая рядом с ним за круглым столом, смешно извивалась в стороны: то вперёд наклонится, то вместе со стулом назад откинется, лишь бы ей случайно не прилетело от такого активного рассказа крепкой рукой мужа. Старший Ли любил рассказывать всё, что случилось с ним за день, что нового произошло на работе, с кем поцапался и кто его раздражает. Мама же всегда посмеивалась с его хаотичности и, цокая языком, глаза закатывала на мужа, наводящего шум. Она по натуре своей была тихой, и те, кто мало её знает, назвали бы закрытой, но на самом деле было это совсем не так, просто по сравнению с мужем она была более сдержанной и воспитанной. Феликс любил своих родителей, какими бы они ни были, любил проводить ужин за такими непринуждёнными разговорами ни о чём и обо всём одновременно, но в тот вечер что-то не давало ему покоя. Мама периодически начинала говорить, но под лёгкий укол локтем отца быстро прикусывала язык и сменяла тему либо замолкала и виновато смотрела в свою тарелку. — Кстати, а что сегодня за повод для лазаньи? — спросил Ликс и удивлённо уставился на расплывающиеся в улыбке лица родителей. — Мы всё никак не решались сказать, но из-за кое-кого, — папа притворно сердито кинул на жену взгляд, — ты нас раскрыл. — Да ладно тебе, это же хорошая новость. Чего таить? — закатила в своей привычной манере глаза мама. — Ну говорите же! — не выдерживал таинственности разговора Феликс. — Папу твоего повысили на работе и переводят в другой филиал в Виндзор, — не сдержавшись, на радостях выкрикнула мама. Феликс же на секунду подзавис, расплывшись в идиотской улыбке, а потом вмиг помрачнел. Он знал о делах банд вокруг и также был осведомлён, что выехать из города просто так не получится, даже если это напрямую связано с работой. — Ну ты чего? — оценил выражение лица сына старший Ли. — Это по работе, они уже выдали на нас троих рабочую визу, по которой мы и уедем отсюда, — объяснил папа. Вещи были наспех собраны той же ночью. Путь проходил через автомобильный тоннель Детройт-Виндзор, и кажется, все в порядке: его длина составляет всего-то два километра, и на машине эту дистанцию можно было бы преодолеть за две минуты, — но всегда есть одно «но». Их жар-птица секунду как влетела в тоннель, обминая наемников Пирусов, что его охраняют, Феликс квадратными от страха глазами смотрел, как руки отца до побеления костяшек сжимали баранку руля, а нога со всей силой давила на педаль газа. — Почему за нами гонятся?! Ты же говорил, что у нас есть визы! — кричала на отца мать, сидящая на пассажирском рядом с ним. — Я не хотел, чтобы вы беспокоились! — рычал в ответ отец, видя в зеркале заднего вида, что за ними уже едут два тонированных джипа. — Либо мы покинем этот город сейчас, раз и навсегда, либо будем гнить здесь, как и все остальные! Феликс боялся, его челюсть дрожала от страха, и он даже не мог вымолвить и слова, горло будто железными прутьями пронзало. Вот он, этот нечеловеческий страх, начавший возрождаться еще за ужином. В момент полного оцепенения звук выстрела пронзил пространство, а потом еще и еще. На лицо Ликса брызнула кровь, он пальцами провел по щеке, и лишь тогда он понял, что кровь была не его, а мамы, чье тело с пулевым прямо в голову лежало на отцовских коленях. Уши заложило, он будто издалека слышал крики папы с просьбой пригнуться. Но парень, все так же онемев и застыв в одном положении с ладонью, прикрывающей рот, дикими глазами смотрел на труп матери, что еще два часа назад вприпрыжку носилась по кухне, готовила ужин и слушала песни своей молодости, как она говорила, по старенькому радио. Выстрелы не прекращались, пули дырявили жар-птицу, пока отец пытался увиливать от них. Секунда — и пронзительный неумолкающий звук клаксона вытянул Ликса из ступора. На руле лежало окровавленное тело его отца, из дыры в черепе вытекала густая красная, почти черная кровь; она струилась по лицу папы, стекала на руль и капала на побелевшее лицо матери на его коленях, глаза которой так и остались открытыми, застыв в немом ужасе мутным, уже безжизненным взглядом. Больше Феликс ничего не помнил: только то, что их машина потеряла управление и врезалась в стену. Через несколько дней он очнулся в подвальном помещении Крипсов, где его держали взаперти в кромешной темноте, иногда к нему заходили охранники и приносили воду. End of flashback В свои шестнадцать лет, в погоне за свободой и хорошей жизнью за пределами бетонных стен страшного Детройта Ликс потерял одновременно все: маму, отца и надежду на светлое будущее. А вместе с тем и частичку собственной души, ту самую, что маленькой птичкой билась о прутья клетки, пыталась вырваться на дневной свет, но оказалась навсегда обречена гнить и с каждым движением осыпать свои золотистые перья в тисках ржавеющей металлической коробки. Феликс несколько раз помотал головой, отгоняя гнусные воспоминания из своей головы, он тяжело вздохнул, другие картинки уже начали всплывать на дне подсознания и ядовитой змеёй пробираться в мысли. Он иногда вспоминает того высокого и стройного брюнета из клуба, того, чьи глаза отличались ото всех, которые он видел в своей жизни. Они были наполнены надеждой и решимостью, в них читались храбрость и желание справедливости на фоне усталого лица, его острых черт и манящих пухлых губ. Он выглядел как человек, которому можно довериться, который горой встанет за любого, кто просит помощи, но Ли так её и не получил. Феликс знал, что шанс на спасение мал, но решил попробовать, и этот шанс сыграл с ним злую шутку. Он сам себя подставил и обрёл себя на ещё большие страдания, чем были до того. Теперь танцы на пилоне и касания богатеньких мужиков, что после смены чувствовались на теле как горящие следы от ожогов, казались непостижимой мечтой, которая угасала маленьким жаром на конце дотлевающей сигареты меж его пальцев. Феликс стоял на балконе своей комнаты, которую он делил ещё с тремя парнями, и выпускал никотиновый дым в ночное небо. Небо затянуто чёрными тучами, нависающими комком уже такой привычной и скучной тревожности, звёзд совсем не видно. А жаль, он всегда находит отдушину, наблюдая, как те мерцают, словно подмигивая смотрящим. Когда Ли осматривал ночную темноту, поднимал голову в небо и взглядом утопал в бесчисленном количестве маленьких огоньков в нём, чувствовал себя единственным в этом мире. В такие моменты он мог представить, что у него всё хорошо, что проблемы, которые нависли над ним теми злобными тучами, — вымысел, что жизнь, которую он проживает, — лишь очередной ночной кошмар, от которых он по несколько раз за ночь просыпается в холодном, липком поту. Но стоит отвести взгляд на свои руки, на которых красуется множество шрамов, понимал, что те кошмары и есть его жизнь. Страшные сны, что преследуют его со дня гибели родителей, зачастую моменты его жизни, и проживать их — одно дело, но когда они гонятся за тобой и в сновидениях — мучительный ад. Ты будто снова и снова попадаешь в те моменты, которые хочешь стереть из своей памяти напрочь, снова чувствуешь ту боль, снова ковыряешь старые шрамы, заставляя их кровоточить, а душу — в узел завязываться от невыносимой боли. Очередная сигарета дотлевает, угасает и тот маленький огонёк надежды вместе с ней, когда в комнату входит помрачневший после разговора со Стэнли Чимин. Рыжеволосый парень достаёт из-под кресла припрятанные сигареты и закуривает рядом с Ли, не говоря ни слова. — Ты ведь бросил, — не смотря на него, выпускает дым в ночную тишину Фел в надежде с этим дымом выпустить всю свою накопившуюся боль и злобу. — Теперь начал, — сухо ответил Пак и шумно затянулся вонючим дымом. Пак всегда курил какую-то дрянь, такие сигареты даже стрелять, когда ну уж очень хочется курить, невозможно, ибо после затяжки ими вдохнуть больше не сможешь. Чимин бросил курить месяц назад, как раз через неделю после того, как Ли попал к ним в команду элитных шлюх на продажу. А если спустя такое время он вернулся к старой привычке — дело совсем плохо. — Что этот ублюдок сказал? — спросил Фел, повернув голову к нему, осматривая на наличие новых следов от побоев, но их не было. — Тебе пиздец, — коротко ответил тот, уставившись стеклянным взглядом на светловолосого. — Будто бы сейчас я малину жру и мёдом обливаюсь, — закатил глаза Ли, пытаясь развеять эту печальную атмосферу. Чимин лишь посмотрел на него жалостливым взглядом и опустил взгляд в пол, продолжая: — Стэнли устраивает аукцион в воскресенье. Ты будешь лот номер шесть. Мнимая улыбка Феликса тут же угасла, тошнота подобралась к горлу, а голова закружилась, заставляя его зацепиться рукой об ограду. Не думал он, что может быть хуже. Сказали бы ему, шестнадцатилетнему, когда он каждый день проводил с друзьями в школе, беззаботно пинал футбольный мяч на стадионе и прятал в карманы куртки купленные и запрещённые родителями сухарики, что уже через четыре года он будет продаваться на аукционе как кусок безвольного мяса, — не то что не поверил бы, а быстрее всего переехал бы этого человека самосвалом и сверху плюнул бы ещё ему в лицо. — Теперь меня точно никто не спасёт… — прошептал сдавленным голосом Ликс, обнимая себя руками, дабы унять дрожь, что волной накрыла всё тело.

***

Мортенера тем временем растёт и процветает, Кристофер полностью окунулся в работу, изредка ездит к Чонину в клуб и не оставляет надежд украсть его из чудовищных лап Крипсов. Хенджин же всё так же в работе, всё так же выигрывает суды и готовится к новым. Его мысли часто оккупируют воспоминания об ангеле с того дьявольского клуба, но сыщики всё ещё молчат, продолжают искать, периодически докладывая о новостях и малейших зацепках. Несколько дней картель держится в напряжении, Бан Чан сходит с ума от мести и даже Чонин в этом помочь не может. Он лишь шепчет на ухо за баром ему слова поддержки, говорит, что при любом раскладе останется рядом и не оставит его наедине со своими мыслями; пока охранники не видят, крадёт короткий, но наполненный самыми светлыми и тёплыми чувствами поцелуй и смотрит преданно, так, как никто не смотрит. Крис же хочет отомстить за смерть своих родителей, его руки месяц уже чешутся из-за крови, циркулирующей по венам, что наполнена злобой и ненавистью. Он тщательно подбирает стратегию, советуется с Чанбином и Сынмином, что имеет холодный разум и глаза, не прикрытые чёрной вуалью ярости. Он со стороны умеет смотреть, оценивает ситуацию и возможности, а в перерывах между беседой обоих глав, Чанбина и Минхо, который тоже принимает немалое участие в таких дискуссиях, готовит отменную шарлотку. — Я хочу сделать так же, как сделали они, — начал Чан. — Тоже напасть внезапно, ночью, когда никто не будет ожидать. Это нужно сделать в короткие строки, ведь хоть они и отморозки, которых до них мир не видел, но не дураки и понимают, что мы готовимся к чему-то, чтобы увеличить количество примкнувших к нашей армии и общие силы. Поэтому готовы обороняться в любой момент, а если оттягивать наше наступление, возможность нашего выигрыша будет минимальной. — Крис, успокойся, мы все понимаем, как тебе тяжело, но не руби, в тебе играет желание мести, а здесь важно хладнокровие, — ответил ему Со. — Я думаю, что Чан прав, — сказал Ким, на что получил неодобрительное шиканье Минхо в ответ. — Правда в том, что первое время они и вправду будут готовиться к нашему вторжению, но увидев, что мы никак не действуем, расслабятся, думая, что мы обреченно вздохнули и опустили руки. — Я согласен. Они наверняка смеются над нами, и вот спустя месяц уже и не ожидают, что мы что-то предпримем, ведь мы намного слабее их, наша армия не так велика, как их, что строилась годами, именно так они думают, — вмешался в разговор Хван. Между ребятами повисла тишина, каждый думал над разговором и озвученными словами, составлял в голове ход последующих действий и возможные вариации их исхода. В помещении раздался шум со стороны входной двери, охранники с кем-то спорили на повышенных тонах, и уже через минуту в переговорную ввалился запыхавшийся Джисон с кучей бумажек. — Какого черта эти дубины меня не пускают?! — заорал ворвавшийся химик. Все за столом перекинулись удивлёнными взглядами. — У нас идет совещание, но ты тоже можешь присоединиться, — сказал Крис. — Чанбин, можешь пойти сказать им впускать Хана, он тоже часть команды и имеет полное право здесь находиться? — обратился он к командующему вооружённым войском, получив в ответ положительный кивок. — По какому поводу ты пришёл? Надеюсь, хоть ты с хорошими новостями. — Вот! — с довольной улыбкой бросил на стол папку с бумагами Хан. — Вы посмотрите, но я сейчас вкратце объясню. — Да, было бы славно, если, конечно, объясняешь ты более адекватно, чем пишешь, потому что я уже начитался твоих отчётов за прошлую неделю, и у меня потом целый день голова болела. А ещё возникла уйма вопросов, но их мы обсудим с тобой без свидетелей. Ибо свидетели что, Хёнджин? — Минхо повернул голову к Хвану после тирады, высказанной Хану. — Потому что свидетели долго не живут, да-да, — не отрывая ошарашенного взгляда от бумаг Джи, протянул адвокат. — Ты имеешь что-то против моих отчётов? — рявкнул на него Хан, а потом на секунду задумался и, словно очнувшись, выпучил свои и так большие глаза и тупо уставился на Ли. — Стоп, на прошлой неделе? Я не писал никаких отчётов, то есть они были, но в формате мимолётных записей, которые я позже должен был привести в адекватный вид. — А я-то думаю, кто подаёт отчёты в письменном виде, так ещё и в формате дневника с личными переживаниями, — притворно задумавшись, говорит Минхо, подмигивая Хану, пока тот уже собрался становиться в боевую стойку и со словами «я вырву тебе кадык» напасть. — Так, голубки, свои любовно-морковные дела будете решать после совещания, а пока, Джисон, — Сынмин не выдержал этих игрищ невысказанных чувств и на корне прервал их, пока они и впрямь не закончились побоищем бешеной белки и шипящего кота, — объясни же нам уже, с чем пожаловал, потому что Хёнджин от прочитанного сейчас в обморок упадёт, а мы не будем даже знать почему. Джисон выдержал паузу, ещё раз бросил гневный взгляд на «шипящего кота» и начал докладывать: — Когда-то учась в школе, я пробовал варить наркоту, но из-за того, что найти недостающие компоненты тогда было невозможным и у отца таких не имелось, хоть он тоже химик, я дело это забросил. В теории этот рецепт тогда казался неплохим, и я его записал, отложил его в длинный ящик на лучшие времена, но когда Минхо сказал, что нужно создать что-то уникальное, решил изучить и усовершенствовать его, — расплылся в горделивой улыбке Хан. — Мы с командой добавили некоторые компоненты, и у нас получилось. Вышел и правда уникальный товар, такого на рынке наркосбыта ещё нет и не было. — Охренеть! — выкрикнул Хван, отрываясь от бумаг. — Вы понимаете, что с таким товаром мы себе золотой дворец построим? — Ну это ещё не точно, — сказал Хан. — Предоставьте тех, на ком мы сможем протестировать его, только не какого-то обдолбанного наркомана, у которого места на венах живого не видно и кожа с тела отваливается из-за герыча. Нужен тот, у которого небольшой опыт употребления, но у него есть с чем сравнить, тот, кто сможет описать ощущения. Компания зашумела, все стали обсуждать единственную хорошую новость за столь долгое время и перебирать кандидатов на тестирование продукта. Минхо всё так же скрытно поглядывал на Джисона, иногда ловя его неловкие и метающиеся туда-сюда взгляды. Конечно, он будет нервничать и прятать взгляд, Ли бы на его месте уже стыдился бы показываться себе на глаза. Два дня назад один химик из команды Хана принёс его отчёт. Ли это удивило, ведь это обычно сам Хан делает, периодически заглядывая на чашечку кофе и непринуждённый разговор. У него глаза на лоб полезли, когда в одном абзаце увидел то, что явно не было предназначено для его глаз: «Извлечение морфина с помощью метода известкования. Опий растворяют в горячей воде в пропорции один к трём и отфильтровывают. Осадок подвергается вторичному экстрагированию, и два фильтрата соединяются. Общий объём фильтрата уменьшают наполовину, после чего его вливают в кипящий раствор гашёной извести какие же охуенные у этого сраного кошака бёдра, ещё несколько дней, и я просто не выдержу этого сексуального давления. Интересно, он специально расстегивает верхние пуговицы рубашки, когда я прихожу? Но бёдра, чёрт бы их побрал, на таких я бы всю свою жизнь провёл. При этом образуются дополнительные осаждения, которые захватываются при фильтровании. Полученный осадок вновь подвергают экстрагированию в трёх частях воды и ещё раз отфильтровывают для получения чистого фильтрата». Минхо натурально задыхался от прочитанного и настойчиво пытался разглядеть и последующие отрывки, но те были ещё больше зачеркнуты чёрной пастой ручки. Он хотел прояснить то, что возможно между ними происходит, но не очень-то хочется портить только начавшие налаживаться отношения с новым коллегой, поэтому предпочитал отмалчиваться, но после этого он расставит все точки над «і» окончательно. — Я согласен, — после возникшей тишины раздумий говорит Сынмин. — Что? — изогнув бровь в вопросе, которым только что задался каждый, спросил Чан. — Я согласен на то, чтобы изобретение Хана и его команды было протестировано на мне. — Нет! — выкрикнул Чанбин, привлекая к себе взгляды присутствующих. — Не будет этого, ты не можешь! — он поднялся с места и опёрся руками о стол. Вены на руках и шее Со вздувались всё больше с каждым словом, взгляд стал испуганным, но от этого не менее диким, глаза метали молнии и были устремлены лишь на Кима, чьё лицо не показывало ни единой эмоции. — Не тебе решать, уймись, Со, — холодным тоном, словно ножом лёд резал, говорил Сынмин. — А что, собственно, между вами двумя происходит? — спросил Минхо, оживившись. — А ты что, не видишь? — на ухо шепнул ему Хан, что внезапно оказался за его спиной, обжигая ушную раковину горячим дыханием с примесью табака. Минхо, вздрогнув из-за неожиданности, повернул голову к источнику бархатного голоса и случайно встретился кончиком носа с чужим. Но никто не отпрянул, парни зависли в таком положении на несколько невозможно длинных секунд. Их глаза смотрели в чужие напротив без привычной язвительности между ними, без упрёка и даже удивления, взгляды были мягкими, изучающими. Ли невольно скользнул глазами по чужим пухлым щекам, из-за которых руки чесались в желании пожмякать, губам, что блестят от того, что Джи часто их облизывает — кажется, только смотря на них, он мог чувствовать их вкус. Ли уверен, что они сладкие, слегка с горечью из-за крепких сигарет, но не менее желаемы. — Блять, да уймитесь вы уже. Я понимаю, что весна и у всех ебейшее обострение, но мы сейчас дела решаем, — ударил кулаком по столу Хёнджин, все замолкли и уставились на обычно сдержанного парня. Он перевёл дух, выдохнул и своим обычным голосом продолжил: — У нас есть десять минут, за это время мы обсудим важные вопросы, а потом катитесь отсюда и за пределами здания можете продолжать свой индийский сериал. — Сынмин, объясни нам, пожалуйста, почему решил, что именно ты это сделаешь? — спросил Чан. — А ты, — указал пальцем на Со, — помалкивай, потом разберётесь. — Я врач и смогу нормально оценить качество наркоты, у меня есть с чем сравнить. Я изучу состав продукта и найду к нему антидот на всякий случай, если что-то пойдёт не так, а Джисон мне с этим поможет, — ответил Ким под ядовитый взгляд Со. — А если с тобой что-то случится? Если антидот не подействует? — встревоженно тараторил капитан. — Чанбин, — Ким подошёл к Со и положил свою руку ему на плечо, — я два года был на войне в Афганистане, каждый день по несколько раз моей жизни что-то да угрожало. Мы с медсёстрами под непрерывными обстрелами тащили тела солдат в палатки медпункта. Я не раз ловил пули, сам с себя их вытаскивал и зашивал раны без анестетиков. Ты думаешь, я умру, приняв дозу? — его голос как никогда звучал мягко, он смотрел прямо в чужие глаза и видел в них неподдельное волнение. — Хватит, пожалуй, на сегодня экшена, я сворачиваюсь, — сказал Хенджин и вышел из конференцзала. Все тупо уставились на закрывшуюся с громким хлопком входную дверь, каждый смотрел друг на друга с немым вопросом. Почему Хван, что всегда ко всему равнодушен, так реагирует на подобное?

***

Да потому что ему осточертело смотреть на эти сюсюканья: каждый разговор с Крисом заканчивается тем, что старший говорит о том, как влюблён, как сияют глаза у Чонина, когда они разговаривают, жалуется, что не может забрать его из того логова. Минхо же вечно флиртует с Ханом, они смотрят друг на друга, как полоумные, пока один из них не заметит, язвят в каждом разговоре, но взгляд выдаёт их с потрохами — кажется, еще немного и они лобызаться перед всеми начнут. Вот и Чанбин с Сынмином тоже цирк людей с лишней хромосомой устроили, а Кима он, между прочим, самым адекватным считал. Нет же, последний ясный ум уплыл, и он теперь остался в полном одиночестве. Он завидует и даже не отрицает этого. Хван тоже хочет хоть чуточку тепла, хочет чувствовать себя нужным и любимым, чтобы на него смотрели так же, как измождённый жаждой в пустыне под жгучим солнцем, что кожу плавит, смотрит на ручей с холодной водой. Возвращаясь мыслями в тот день, когда ангел с небес свалился прямо на его колени, он чувствует небывалое тепло, желание и ревность к незнакомцу. Джин весь истерзан мыслями о нём, между ними будто магнит стал, что тянет с невозможной силой, если бы к нему был еще встроен компас, с помощью которого он отыщет его… Хёнджин развалился в кресле в своём кабинете и устало потирал болевшие виски. Солнце неприятно проскальзывало в помещение и раздражало, единственный луч света, что нужен ему сейчас, неизвестно где, и это заставляло сходить с ума, терять рассудок и впадать в отчаяние. Невольно взгляд упал на чёрный конверт на столе. Хван потянулся к нему и немедля открыл, из него выпала лишь небольшая записка. «Не знаю, есть ли у тебя до меня дело, но я правда надеялся каждый день, что однажды встречу твоё лицо снова. Два месяца прошло со дня нашей встречи, и не было ни дня, в котором я не думал о тебе. Каждую ночь я засыпаю с твоим образом в своих мыслях, он помогает успокоиться и уснуть. Я всё ещё хочу тебя увидеть, не знаю, взаимно ли это, но я готов на всё, лишь бы иметь возможность наблюдать за тобой вживую. Это наверняка покажется наглым и невоспитанным с моей стороны, но я снова прошу о помощи; хах, это смешно, ведь мы даже не познакомились как подобает, но ты и вправду показался тем, кому можно довериться. Если ты всё же хочешь встретиться вновь, я буду ждать тебя в воскресенье в закрытом клубе Крипсов Eclipse. Прошу, будь осторожен, тебя многие знают, поэтому сделай так, чтобы личность твою не раскрыли, иначе будет совсем плохо. До встречи?

Molly»

— Блять… — прошипел себе под нос Хенджин и сорвался с места. Он ворвался словно торнадо в кабинет Кристофера под его осуждающий взгляд — тот явно был занят. — Мы готовы к наступлению? — резко спросил ворвавшийся. — К чему такие вопросы? Мы ведь решили сегодня на собрании, что пока с этим повременим, — ответил Чан. Хван бросил на его стол чёрный конверт, дабы тот прочёл. — Я знаю этот клуб… — пробубнил мужчина, быстро пробежавшись взглядом по тексту. — В нём по воскресеньям Туки с Реймондом проводят аукционы, на которых продают парней и девушек со своих гаремов. — Сука! Сука! — кричал Хенджин, зарываясь руками в пряди своих тёмных волос. — Подожди. То есть ты хочешь, чтобы мы напали на них там? С ума сошёл? — А почему нет, Чан? Это такой шанс! Мы завалим этих придурков и спасём парня, — тараторил Джин. — А все остальные? Ты о них подумал? Мы не такие, как они, мы не будем убивать невинных людей. Разговор с Крисом мало что дал, но теперь Хёнджин знал к чему готовиться: он сделает всё, чтобы спасти того парня, он вытащит его оттуда и не позволит разлучить их снова. Как удивительно и глупо то, что лишь одна встреча смогла сотворить с ледником в его сердце, то, что не мог сделать никто другой в течение всей его жизни. Хван никогда не нуждался в ком-то настолько, насколько в незнакомце, которого видел лишь миг. Но он готов сделать всё что угодно, лишь бы этот миг превратился в целую жизнь. Его не пугала даже угроза смерти, ведь что такое смерть по сравнению с чувствами, что могут воскрешать то, что, казалось, давно гнило под слоем грунта, то, что точили черви изо дня в день? Сердце, что замерло четыре года назад, вновь начало биться о рёбра, пуская паутину из трещин на них. А глаза, которые забыли, что такое слёзы, снова защипало от солёной влаги.

***

Минхо снова не находил себе места, он нервно шагал по коридору подвала у лаборатории Хана и выжидал его преданным псом. Нужно было срочно решить вопрос с тем, что между ними происходит уже какую неделю. Его мозг полностью оккупирован этой бешеной белкой, которая не дает ему покоя. Он не понимает своих чувств, для Ли отношения всегда были табу, он мог позволить себе лишь развлечение на ночь, не более. Но при этом он не слышал оглушающий звон в ушах из-за дикого биения сошедшего с ума сердца, ноги не подкашивались от томного шёпота, а глаза не стремились встретиться с полом, когда уши слышали что-то смущающее из желанных уст. — Что ты здесь делаешь? — вырвал его из дум голос Джи. — Пошли, — сказал Ли и, за руку взяв Хана, повёл его на выход из здания. Весенний ветер ударил в ноздри, и лёгкие наконец-то получили дозу не хватающего в душном кабинете кислорода. — Куда ты, мать твою, меня тащишь? — возмущался по пути Хан. Минхо остановился у своего автомобиля и серьёзно посмотрел на надувшего щеки парня: смотря на сердитое лицо бельчонка, он почти забыл, о чём должен был говорить. — Нам нужно поговорить, Сони, я не знаю исход нашего разговора, но в любом случае, не хочу, чтобы это созерцали все. Машина тронулась с места, сразу же набирая высокую скорость. Джисон задумчиво смотрел в приоткрытое окно, наблюдал, как сменяются за ним пейзажи ночи. Сердце бешено стучало, но внешне он никак не показывал своего волнения. Парень догадывался о теме предстоящего разговора, но совершенно не знал, о чём говорить, гениальный мозг будто отключился, как всегда подставлял в самый неподходящий момент. На самом деле он много чего хотел сказать, например, о том, как млеет лишь от взгляда Минхо, как дрожит всем телом от неловких касаний, как стремительно отводит глаза от случайных пересечений взглядами. Но сможет ли произнести эти мысли вслух? Сможет ли выдержать пристальный взгляд на себе, что ноги подкашивает и лёгкие сдавливает словно ядовитыми клешнями? Ночной Детройт как никогда был тихим и спокойным, не доносились пронзающие воздух звуки выстрелов, никто не кричал, как часто это бывает, — город словно устал от всех этих событий и провалился в безмятежный сон. Джи и не заметил, как они оказались за городом. Минхо припарковался прямо над обрывом с видом на реку, что отделяет прогнивший город от Канады. Он заглушил мотор, и в салоне повисла неловкая тишина, что гнусным комом скапливалась и пробиралась в лёгкие парней. — То, что ты писал в заметках к отчету, — правда? — первым подал голос Ли. — Правда, — сдавленно ответил Хан. — И ты хочешь сказать, то есть… Боже, как это сложно, — не выдержал гнетущей обстановки и неловкого разговора Ли, упал головой на руки на руле. — Я не буду притворяться, ты нравишься мне, Ли Минхо, — честно ответил Хан, смотря на чужие мучения. Минхо поднял голову и широко открытыми глазами посмотрел словно прямо в душу. В свете луны его кошачьи глаза ещё больше сияли, а бледноватая кожа будто подсвечивалась изнутри мягким сиянием. — Это так нелепо и… — пытался как-то отреагировать на признание Ли, но его заткнули настойчивым поцелуем. Джисон и сам не ведал, что делает, но почему-то атрофированный мозг решил, что это именно то, что нужно прямо сейчас, и, когда спустя пару секунд Минхо начал также жадно отвечать на поцелуй, он понял, что не прогадал с решением. Воздуха катастрофически мало, как и свободного пространства, но два льнущих друг к другу тела не отлипали ни на секунду. Каждый пытался перехватить инициативу на себя, Хан вгрызался в чужие пухлые губы передними зубами, вторгался языком в горячую полость рта, изучая пространство. Хо, схватив одной рукой парня за затылок, только и делал, что прижимал ближе к себе, другой же обнимал за тонкую, но достаточно крепкую талию, в один миг перекидывая Хана к себе на колени. Они не унимались ни на секунду, и лишь когда Хан случайно нажал задницей на кнопку клаксона, они остановились, тяжело дыша друг другу в губы и хихикая, словно девятиклассники за школой. Джисон обнял тело напротив за плечи, такое желанное и прекрасное: он готов днями и ночами поклоняться этому шедевру искусства, изучать каждую линию тела, выискивать каждую родинку и соединять с другой мелкими поцелуями, изображая созвездия. Минхо смотрел будто опьянённый в глаза напротив и видел в них неподдельное дикое желание, возбуждение, что росло с каждой секундой и плясало маленькими огоньками на дне зрачков, в чужих глазах он видел то же, что было и в собственных. Не медля он пуговицу за пуговицей начал расстегивать рубашку, в которую было заточено чужое восхитительное тело, а Джи лишь смотрел взглядом, полным похоти, и рвано ёрзал на чужом паху, в котором, как и в его, отныне было неспокойно. Взору Ли открылась картина, словно написанная греческими богами — нет, сам Джисон был словно богом, сыном Зевса и Афродиты. Он прильнул губами к нежной коже, стянув мешающую ткань, покрывал мокрыми поцелуями шею, покусывал и сразу зализывал, словно провинившийся кот, спускался влажной дорожкой поцелуев к торчащим соскам, обводил языком и припадал губами, посасывая. Джисон умирал изнутри от переполняющих его чувств, взлохмачивал чужие волосы, оттягивал, чем вырывал из Ли утробный стон удовольствия. На заднем сидении автомобиля было жарко, окна запотели, и дышать совсем было нечем, но это никого не волновало, не сейчас. Два разгоряченных обнажённых тела сплетались воедино, никто не хотел прерывать это удовольствие тактильного контакта, но уже давно крепко стоящие члены требовательно подёргивались, извергая из себя новые порции предэякулята. Минхо плавно опустил руку вниз, обхватывая своей большой ладонью оба члена, размазывал природную смазку, потирал головки, принося неимоверное удовольствие, но этого явно было мало, критически мало. — Я хочу, чтобы ты вошёл, — со стоном произнёс Хан, когда Ли более активно стал двигать рукой. — У меня нет смазки, бельчонок, — мило склонив голову на бок, произнёс Ли, улыбаясь, хотя сам уже сгорал от желания и мысленно бился лбом о стену из-за своей глупости. Джисон закатил глаза и отпрянул, перебираясь на переднее сидение, светя своей голой задницей. — А это что такое? — спросил Хан с ухмылкой, крутя перед Ли небольшим бутыльком с золотистой жидкостью. — Сони, это ведь кленовый сироп, — сказал он, но не увидел удивления в чужих глазах. — Боже, не говори, что… — у него перехватило дыхание от понимания замысла младшего. — Растяни меня хорошенько, — по-детски захлопал своими пышными ресницами Хан. — Чертёнок, — тяжело выдохнул Ли, пытаясь сдерживать себя, чтобы не наброситься как изголодавшийся зверь на добычу. Сладкий аромат сразу распространился по душному салону, пробираясь в альвеолы и оседая там же вязкой сладостью. Пальцы Ли, смазанные в сиропе, нежно толкались в чужое колечко мышц, мягко входили, распределяя вязкую жидкость, что стекала золотистыми капельками по бёдрам, пачкая кожаные сидения. Парень, сидевший на коленях спиной к Ли с выпяченной задницей, опирался о запотевшее окно и тяжело дышал, иногда издавая несдержанные похотливые стоны. — Минхо-о, я готов, прошу, не мучай меня-я, — протянул нетерпеливо Хан, толкаясь бёдрами назад, самостоятельно насаживаясь на четыре пальца, что уже свободно в него входили. Минхо долго упрашивать не нужно, он сам еле сдерживается. Взяв скользкий бутылёк, он выдавил большое количество сиропа прямо внутрь Джи. Тоненькая струйка сладости стремительно побежала по бёдрам вниз, грозясь встретиться с сидением и растечься липкой лужицей, но Хо перехватил её своим языком, проведя мокрую дорожку от середины бедра к мошонке, по пути засасывая мягкую кожу, оставляя большие засосы багроветь. — Агх-мм! — вскрикнул от неожиданности Джисон, когда большой член Хо одним движением заполнил его, а сироп внутри него поспешил наружу от переполненности. Хо задержался внутри на минуту, давая Хану привыкнуть и самому решить, как и когда начать двигаться, а сам размазывал вытекающую жидкость по ложбинке между чужих ягодиц, переходил на член, что в руках его уже нетерпеливо дёргался, желая побыстрее прийти к разрядке. — Двигайся, прошу, я так долго не продержусь, — откровенно хныкал Джи, подаваясь бёдрами навстречу наслаждению. Минхо тут же начал толкаться внутрь, постепенно наращивая темп до такого, что звонкие звуки шлепков его паха с ягодицами Хана разлетались, словно молнии по ночному летнему небу перед грозой. Ноги Джи от сильных толчков то и дело разъезжались, и, если бы не сильная рука Ли на его талии, он бы и сам растёкся, как и этот сироп на сидении. Минхо двигался быстро, рвано, попутно разукрашивал светлую кожу спины Хана, что покрыта капельками испарины, красными пятнами, что вскоре расцветут, словно бутоны самых прекрасных роз. Джисон чувствует, что сорвал голос, его руки немеют от того, как сильно он ухватился за дверцу, а узел внизу его живота вот-вот треснет, принося такое долгожданное удовольствие. Минхо хорошо, он чувствует себя на своём месте, словно так и должно было быть, словно они были созданы для того, чтобы встретиться и дарить друг другу гору эмоций, блаженства, доводить до крайностей, окунаться вместе в прорубь, а с неё сразу в огонь — и так по кругу. — Я больше не могу… — простонал Хан, когда Ли перешёл на зверские толчки и откровенно вдалбливался в его горящее синим пламенем тело. — Ах-хмм! — вскрикнул Джи, чувствуя, как член Хо последний раз прошёлся по простате и, замерев глубоко внутри, излился горячей спермой. — Мать твою, Сони, — простонал Минхо, наваливаясь на него сверху. — Хоть сейчас мать мою не трогай, — пробубнил Хан, пытаясь перевернуться лицом к Ли. Они могут смотреть так друг на друга вечность, и каждый раз как будто впервые примкнут к губам напротив, что по вкусу как кленовый сироп с горчинкой крови. — Хёнджин взбесится? — тихо спросил Джисон, отрываясь от безмолвного рассматривания парня над ним. — Хёнджин взбесится, — констатировал Ли, мягко целуя родинку на пухлой щеке, что ещё утром казалась недосягаемым раем.

***

— Ты всё сделал, как я просил? — спросил сидящий за туалетным столиком Феликс у вошедшего в комнату Чимина. — Да, но… — парень замялся, сомневаясь в корректности своих последующих слов. — Думаешь, он тебе чем-то поможет? Вы ведь абсолютно чужие люди друг другу. Феликс задумался, зависнув с кисточкой для макияжа у лица, смотря на себя в зеркало. Знал бы он сам ответ на этот вопрос, но сейчас он не уверен ни в чём. Ни в том, что будет в воскресенье, ни в том, поменяет ли письмо ход его жизни. — Не знаю, — сухо ответил Ли, натянуто улыбаясь уголками губ. — Почему ты просто не примешь свою судьбу такой, какой она есть? Мы все здесь не по своей воле, но я ещё не видел никого настойчивее и вольнолюбивее тебя, — выпалил Пак. — Каждый прихвостень во власти Туки уже свыкся со своей участью, все мы порабощены и ничего не решаем, это делают за нас. Да, мы исполняем не лучшую работу, но согласись, за пределами особняка тебя бы убили спустя несколько часов. В лучшем случае, если остался незамеченным, шатался бы по улицам, ведь у тебя нет ни жилья, ни семьи, на работу бы тебя никто не взял. Единственный выход — суицид, но и без него таких, как мы, поджидает на улицах Детройта смерть с косой от голода и холода, — закончил свой монолог Чимин под острый прищур Ли в отражении зеркала. — В этом-то и наше с тобой отличие, Чимини, — мягко улыбнулся Ли. — Ты не видишь выход, я же вижу шанс. Я человек со своим мировоззрением и сущностью — не какому-то пузатому дядьке при бабле решать мою судьбу и исход жизни. Я, это я выбираю, как мне быть, и, если на горизонте появляется хоть мнимый шанс, ухвачусь за него железными клешнями, но не позволю ускользнуть. Пак понимающе закивал и ободряюще похлопал светловолосого по плечу, покидая комнату. Феликс же так и смотрел на своё отражение в зеркале. Он видел перед собой не кого иного, как элитную шлюху Молли: дорогие серьги в ушах, тонкие чёрные стрелки на веках, вишнёвая помада на пухлых губах и качественные вызывающие одеяния в виде короткого топа и коротких кожаных шорт. Но стоит смыть макияж и снять одежду, как появится несчастный мальчик Ли Феликс. Взору предстанут тёмные круги под глазами, в которых блеск появляется лишь от скопившихся в них слёз и выпивки. Обнажённая кожа полностью покрыта следами от порезов, которые в моменты невыносимых душевных терзаний проступали кровавыми линиями от пробегающего по нежной коже тонкому лезвию. Запястья словно обмотаны белыми нитями шрамов, напоминают о сути бытия. Заставляют проживать заново те моменты отчаяния, когда уставшее морально и физически тело беспомощно валялось на кафеле грязной уборной клуба после смены в луже собственной крови. И лишь отдалённо уловимые слухом быстрые шаги и крики Чонина о помощи оставляли его в сознании. Феликс одновременно ненавидит и благодарит Яна за спасение в тот несносный зимний вечер, что принёс ему одну боль. Но сейчас, смотря на скрытые за крупной красной сеткой следы попыток упасть в объятия чёрной, спокойной и тихой смерти, он знает, что больше не вернётся к этому. Если его никто не спасёт, он сделает это сам, стирая ноги на пути к свободе в месиво из крови и плоти, падая и поднимаясь, вновь будет стряхивать с себя костную пыль погибших на улицах Детройта, будет идти вперёд через пелену слёз перед глазами и мерещуюся неподалёку госпожу Смерть.