Teeth

      Полдень заглядывает в класс сквозь полупрозрачные занавески тяжёлым солнечным светом, неприятно пекущим висок, и духота не уходит даже с открытым окном, пока чернила размазываются между линеек, а почерк, и без того корявый, перестаёт быть читабельным окончательно. Учитель Кэйа снова вырисовывает на доске незнакомые французские слова, на которые Винсу снова искренне похуй.       Его бесит, что прямо перед ним посадили Беннета. Беннета хочется приложить об стену раза три, потому что Беннет вечно вертится, что-то роняет и норовит посмотреть на доску под разными углами. Беннет мешает. А когда Винсенту что-то мешает — он от этого избавляется.       — Синцю, dans quels musées êtes-vous allé?       Через одну парту вперёд синий затылок, на который Винс пялится, кажется, вообще весь этот чёртов урок, насколько позволяет ему Беннет, делает полоборота, и класс заполняет отточенно ровный голос: речь юноши похожа на звонкий ручей, и он журчит всякую непонятную французскую тарабарщину, становящуюся в его исполнении музыкой. На те секунды, пока голос не умолкает, всё вокруг размывается и даже не бесит. Почти.

Some days, you're the only thing I know

      

Only thing that's burning when the nights grow cold

      

Can't look away, can't look away

Beg you to stay, beg you to stay, yeah

      — Merveilleux! Assez, — довольная улыбка расплывается на учительском лице, и он жестом просит остановится, бегая расслабленным взглядом по рядам учеников. — Беннет, et toi?       Беннет честно пытается учиться, но у него честно получается плохо. Его произношение, дрожащее от неудобной вибрации в голосе, режет слух даже такому идиоту, как Винс, отчего тот непроизвольно кривит рот и впивается ручкой в тетрадь, продавливая вмятину сразу на нескольких страницах. Учителю Кэйе, судя по прищуру, тоже не очень нравится. Винсент зарывается пальцами в волосы и жмурится, подавляя очередную вспышку гнева, потому что за подскочившим с места Беннетом уже точно нихуя не увидишь.       Хотя ему достаточно знать, что синяя макушка до сих пор там.

***

      Беннета некому защищать. Беннет не сопротивляется и в этот раз даже не всхлипывает, — бесит, — мешком сползая по стенке, только инстинктивно закрывается руками на случай нового удара. Винсент разминает запястья и будто бы задумчиво перекатывается с носков на пятки и назад. Бесит. И бесит то, что он не знает, что делать. Он пинает чужую сумку, заставляя тетради, ручки и книги разлететься по полу, и среди прочих взгляд цепляет странную обложку, не похожую на учебник. Носок лакированной туфли вдавливает книгу в пол:       — Что это?       — С-синцю одолжил… — Беннет разумно жмётся глубже в стену.       — Проваливай, — сплёвывает Винсент.       Ему кажется, что он сходит с ума.       

***

      Нет, он определённо сходит с ума.              Синий затылок видно между стеллажей очень хорошо, и, если бы с головой у Винсента всё было в порядке, он бы вообще не оказался в библиотеке в одиннадцать вечера — но вот он стоит здесь, сквозь забитые книгами полки выслеживая знакомое яркое каре. Это ненормально. Нет, блять, это точно не–              — Не знал, что ты появляешься здесь вне расписания, — вкрадчивый голос кажется оглушительным. Он по-прежнему звóнок, но полон холодного равнодушия. Бесит.              — Не появляюсь.              Винсент выбирается из-за книжных стен, мутным тёмным взглядом впиваясь в идеально ровную спину. Он сжимает-разжимает кулаки и велит себе успокоиться, но стоит медовой яшме чужих глаз блеснуть в полумраке, как здравый смысл лопается в голове с характерным хлопком подобно закрывшейся в чужих руках книге в странной обложке. Ему кажется, что под коркой золотого льда мерцает слабый призрак безрассудного азарта. Желания? Любопытства? Плевать. В несколько шагов Винсент оказывается непростительно близко, позволяет себе преградить путь — но не дотронуться, и пялится, наверное, так тупо, пытаясь разглядеть в этом вязком болоте хоть что-то внятное.              В глазах напротив — только холодное золото.              — Тогда тем более странно наблюдать здесь того, кто не питает никакого интереса к литературе, в такой поздний час.              «Потому что я питаю интерес к тебе», — думает Винсент.              — Иди нахуй, — рычит он вслух.              Синцю предпринимает невнятную попытку отстраниться и уйти, но, очевидно, Винсент проворнее: он хватает юношу за грудки и резким рывком вжимает в полки, плотно набитые ветхими доисторическими томами. Мысли разбегаются в разные стороны, и взгляд мечется по жертве в поисках сопротивления: скользит по упёршимся в шкаф ладоням под лёгкими пышными рукавами рубашки, по тонким пальцам, всё ещё сжимающим аляповатую книжку, по напряжённым плечам и шее, по тонким приоткрытым губам, едва делающим вдохи и выдохи…              Спустя минуту тишины Винсент понимает, что пялится.              В глазах напротив мерцает колючее электричество.              — Вечно смотришь в эту дрянь, — колкость взгляда сменяется на пустой испуг, но Винсент всё ещё быстрее: ему ничего не стоит вырвать из чужих рук книгу и, тут же отступив назад, поднять её высоко над собой. Винсент сильнее и выше на голову, и сегодня он победил. — Заберу себе, на ночь почитаю.              Он будто бы довольно скалится и удаляется прежде, чем кипящая в руках злость лишит его последней капли рассудка.              Синцю молча позволяет ему уйти.

***

      Винсент сворачивается на кровати клубком и вдыхает воздух сквозь стиснутые зубы. Он рад, что живёт в комнате один, но ненавидит себя за то, что опять не всё просчитал.              Эта ёбаная книга пахнет Синцю.              Этот ублюдок, видимо, не выпускает её из рук и душится каким-то пидорским одеколоном, потому что иначе как «пидорский» его назвать просто не получается: лёгкий и прозрачный аромат напоминает запах дождя и совсем немного отдаёт сладостью в послевкусии, и это, блять, отвратительно. Потому что Винсенту от этого сносит крышу,              а все мысли вышибает от тихого стука в дверь.       

Sometimes you're a stranger in my bed

Don't know if you love me or you want me dead

      — Кто? — с хрипотцой в голосе бросает он в сторону коридора, замирает и вслушивается в каждый шорох, напрягшись всем телом. — Поздновато для гостей.              — Не позднее, чем для визита в библиотеку, — режет дерево между ними ровный — идеальный — текучий голос.       

Push me away, push me away

             Он не знает, что делать. Он не должен—              — Я пришёл забрать книгу. Надеюсь, она тебе понравилась.              На ватных ногах он добирается до двери и щёлкает замком, открывая. Синяя макушка пересекает порог, и вот теперь Винсент точно, мать его, не знает, что делать.       

Then beg me to stay, beg me to stay, yeah

      Винсент закрывает дверь.              Хищником он наблюдает за тем, как юноша проходит вглубь помещения. Оглядывается, ища во мраке комнаты свою книжонку, — по спине Винсента проходит дрожь, — наконец видит её на всклокоченном одеяле и — что? — опускается на край кровати. Снова осматривает комнату, играя с замком сумки на поясе, — зачем она? — застёгнутой прямо поверх пижамы, а потом смотрит на хозяина комнаты так, что последние мысли в голове стягивает в узел, который тот уже не способен развязать: даже в сумерках комнаты внимательный тягучий медовый взгляд поглощает его,       и Винсент позволяет себе захлебнуться, защёлкивая дверь на замок.       

Call me in the morning to apologize

Every little lie gives me butterflies

Something in the way you're looking through my eyes

Don't know if I'm gonna make it out alive

      На утро от книги остаётся только прозрачный запах парфюма, а от Синцю — расчерчивающие бледную кожу красные полосы. Это похоже на сон, но всё, от красных пятен на шее и до мусорного ведра у проклятой кровати твердит об обратном — и это полный пиздец.       

***

      Винсент окончательно резюмирует, что он ебанутый, когда давит на ручку двери чужой комнаты в первом часу следующей ночью.       Он убеждается в том, что Синцю такой же, когда дверь поддаётся.

Fight so dirty but your love so sweet

      

Talk so pretty but your heart got teeth

Late night devil, put your hands on me

      

And never, never, never ever let go