книга по архитектуре и маленькое сизое перышко

      Нежный южный ветер едва покачивает ветви Великого дерева. Аль-Хайтам крутит ключи в руках и недовольно цокает — маленький пучеглазый львенок на брелоке все также глупо улыбается. На улице ни души. Торговцы завесили фруктовые прилавки, в зеленоватых окнах домов едва проглядывался свет, даже бродячих кошек не было видно — спрятались от темноты ночи по теплым подвалам. Сегодня он планировал закончить раньше. Но сама природа его работы только и грезила о том, как бы под конец дня подсунуть ему очередного доходягу, неверно заполнившего заявку на доступ к архиву. И послал бы он к черту и эту заявку, и потраченное на нее нерабочее время — давно свыкся с единичными «прелестями» своей должности, только, как некстати, нащупал в кармане вторую связку ключей. Снова. Будь проклят тот день, когда он посчитал хорошим решением установить на дверь автоматический замок. Тогда бы его соседу не пришлось каждый раз ждать его снаружи, пока он нагло брал ключи с крючка, забывая, что свои оставил в сумке.       Кавех. Этот человек о себе может говорить долго и складно, словно мондштадтский бард. Цепляясь за осколки мыслей, проскальзывающие меж высокопарных речей, аль-Хайтам четко уяснил важную вещь — Кавех из тех людей, которые сами создают себе неприятности. Даже не так. Будь среди подобных людей некий рейтинг по количеству и масштабу надуманных проблем, тот бы без сомнения вошел в топ десять, а то и в главную тройку. Аль-Хайтаму подобное поведение попросту чуждо — всякая жизнь хронически больна трудностями, и никто в здравом уме не станет вспарывать едва затянувшийся шрам, мученически-упоенно копая себе могилу. Именно поэтому они никак не могут найти общий язык.       «Идиот.» — про себя закатывает глаза аль-Хайтам, вспоминая крайний разговор с архитектором. А если подумать — любой разговор с ним. Прямолинейность секретаря и я-не-оставлю-за-тобой-последнее-слово-ты-угрюмый-седой-секретаришка Кавеха — адская смесь, они словно сода с уксусом, при контакте друг с другом также ужасно шипят и пенятся. Но последнюю неделю блондина почти не видно — круглыми сутками прячется в комнате, а если и выходит, то с глубокой печалью на лице и красными опухшими глазами. По ночам со стороны гостевой спальни перманентно доносятся сдавленные всхлипы, которые становится все сложнее игнорировать. И привычным «я не слышу зла, не вижу зла, я не говорю о зле» проблему не решить — вчера аль-Хайтам лег спать в наушниках, а на утро на душе вовсю скребли кошки.       Совестно. Мужчина заглядывает в сумку, выуживает оттуда интересную на его взгляд книгу по архитектуре и маленькое сизое перышко. Изучает, словно видит впервые, да тяжело вздыхает — лезть не в свое дело не в его стиле. Но чем быстрее блондинистый нытик возьмет себя в руки, тем будет лучше в первую очередь для него. От вселенской грусти на лице Кавеха по утрам уже тошнит.       Глухой стук собственных каблуков возвращает в реальность. Аль-Хайтам останавливается у боковой стены, мысленно молится всем архонтам надеясь, что Кавех, заметив отсутствие ключей, ушел в таверну или остался ночевать где-то помимо его дома. У двери никого не оказалось. «Славно» — мужчина практически бесшумно отпирает замок, аккуратно кладет свои ключи на тумбу, а чужие вешает на крючок. Снимает плащ и замирает, прислушиваясь к обманчивой тишине помещения. «Снова ревет, к тому же из дома не выходил.» — устало потирает переносицу аль-Хайтам, двигаясь в сторону чужой комнаты. Обычно он бы не обратил внимания.       — Кавех, я вернулся. — собственный низкий голос неприятно режет слух, а реакции от архитектора никакой. Аль-Хайтам подходит к двери и сквозь цветное стекло витража осторожно следит за обстановкой в комнате. Нарочито громко кашляет через некоторое время, предупреждая соседа о своем местонахождении. Ответа не последовало.       — Я зайду? — стучится в дверь мужчина, замечая за собой необъяснимое чувство тревоги. На вопрос отвечает лишь тишина.       Аль-Хайтам с усилием открывает тяжелую дверь и боковым зрением замечает как по полу катятся потревоженные им винные бутылки. В нос бьет приторно-сладкий запах фруктового алкоголя, в комнате невероятно душно, словно в ней никогда не было ни окон, ни вентиляции. Он обводит помещение взглядом и не сразу находит в нем Кавеха — тот, сгорбившись, сидит на полу у окна, обняв руками колени. Его острые плечи теряются в исчерченной складками рубашке, но если присмотреться, можно заметить как они время от времени подрагивают.       Аль-Хайтам молча застывает у входа, хмурится, размышляет, как лучше поступить и не совсем ли поздно ретироваться, оставшись незамеченным. Машинально подсчитывает в уме количество пустых бутылок на полу и подоконнике, отчего непроизвольно громко цокает. Кавех вздрагивает, смазано потирает глаза тыльной стороной ладони, наконец, выходя из оцепенения. И, склонив голову набок, поднимает на него пустой взгляд.       — Что… Что ты тут делаешь? — его веки еще более красные и опухшие, чем всю прошлую неделю по утрам. От слез ресницы потемнели и местами слиплись, а радужки блестели точно стеклянные, не живые. Мужчина снова трет глаза руками и грустно улыбается, косясь на бардак в комнате. — Ты теперь выгонишь меня, да?       — Это я должен тебя спросить, что ты тут делаешь. — игнорируя последнюю фразу собеседника, произносит аль-Хайтам, опирается бедром на дверной косяк и складывает руки на груди.       — Выпил немного и что-то взгрустнулось... — Кавех ведет плечами и выпрямляет спину, пытаясь звучать убедительнее. — Разве не со всеми бывает?       — Целую неделю? — чрезмерно резко выпалил секретарь, сощурив взгляд.       — О… Значит, ты все слышал… — лицо Кавеха ломает кривая печальная улыбка, а голос с каждым слогом становится тише. — Прости. — едва слышно шепчет он, — наверное, спать тебе мешал.       — Уж точно. — в голове все звучит также четко, точно, пусто. О чем аль-Хайтам сразу же жалеет. Ответное молчание Кавеха острым ножом колет под ребрами и разносится по телу вместе с кровью тупой ноющей болью. В его сознании нет ничего подходящего — правильные слова и развитие диалога вне его полномочий, речь абсолютно несвойственный ему инструмент, несмотря на оконченный курс Хараватата. Необходимо отбросить привычные клише. Клише, которые сокращают любой разговор к минимуму и стабильно приводят к горячо обожаемой тишине. «Думай, аль-Хайтам, думай.» — вновь хмурится секретарь, пытаясь найти лазейку в выстроенной годами системе. На ум приходит лишь простое. — Я… могу как-то помочь?       — С чем? — на дне чужих радужек аль-Хайтам видит сверкающее недоумение, будто он только что предложил нечто запретное, ужасное и донельзя отвратительное.       — С тем, что тебя гложет. — он уже не так уверен в том, что собирается сделать или сказать. — Можешь мне выговориться, если нужно.       — Ты точно аль-Хайтам? — Кавех, разомкнув тонкие пальцы, вытягивает вперед руки и чуть водит ими в воздухе, словно проверяет, реален ли человек перед ним. Предпринимает попытку встать, но ноги не слушаются и он с грохотом заваливается на кровать, всполошив лежащие в беспорядке чертежи. — Вот так просто?       Чужой вопрос — донельзя простой, но отвечать на него совсем не хочется.       — Будешь расспрашивать, купон на бесплатный сеанс моральной поддержки сгорит. — аль-Хайтам подходит ближе и присаживается на самый край кровати. Следит за тем, как Кавех с усилием переворачивается на спину, беззвучно размыкает алые от вина губы, еще раз и еще, точно вмиг забыл все слова и совершенно разучился говорить. А после со сдавленным всхлипом заходится в рыданиях. Грудь под свободной рубашкой неровно вздымается, дыхание становится рваным и частым. Пальцы, изящные, точно кукольные, белеют, сжимая тонкий пододеяльник, гранат глаз едва поблескивает и безжизненно таращится куда-то вне, сквозь потолок. Аль-Хайтам широкими от недостатка света (от него ли?) зрачками обводит чужой силуэт, упорно всматривается, анализирует, старается найти хоть небольшую подсказку, как ему действовать — безрезультатно.       Его сознание — словно архив, собственный терминал Акаши, Ирминсуль. Он точно читал о подобном состоянии и не может не поступить правильно.       — Кавех, я рядом. — его нынешнее спокойствие — эфемерное, напускное создано лишь для того, кто сейчас рядом задыхается в рыданиях.       — Хочешь, возьми меня за руку. — он говорит ровно и четко, прилагает максимум усилий, стараясь не усугубить состояние архитектора. Бесшумно пододвигается ближе, вытягивает руку и кладет ее рядом с кистью, сжимающей пододеяльник. Так близко, что ярко ощущает кожей несвойственный чужому телу холод. Кажется, будто Кавех не слышит вовсе, но мгновение и его пальцы отпускают измятую ткань и, неожиданно крепко сжав, хватают протянутую ладонь.       — Вот так, все хорошо. — Аль-Хайтам поглаживает большим пальцем сухие на ощупь костяшки Кавеха. Проходит от силы полминуты, но время тянется безумно медленно, словно густая древесная смола. Не размыкая замок, он аккуратно усаживает архитектора на кровати и, едва касаясь его подбородка свободной рукой, ловит тусклый, полный паники взгляд. — Вдыхай через нос и выдыхай через рот. Как я.       — Вдох. — Кавех делает попытку втянуть воздух ровно, но срывается на мелкие частые вдохи. — И выдох. — выдохнуть через рот получается намного лучше.       — Вдох… — Аль-Хайтам замечает, что комната до сих пор пропитана приторно-сладким запахом алкоголя. — И выдох.       Сколько прошло вдохов и выдохов аль-Хайтам не знает. Знает только, что Кавех справляется. С шумом, иногда вновь всхлипывая, но справляется. Со временем его дыхание практически выравнивается, глаза заметно проясняются, а руки наливаются теплом. И стоит ему окончательно восстановиться, как он незаметно проваливается в сон.       «И с этим он боролся в одиночку?» — аль-Хайтам, изрядно вымотанный, опускается спиной на кровать, укладываясь рядом с Кавехом. Голова слегка кружится из-за чего цветная стеклянная люстра пестрыми пятнами мелькает перед глазами. Совестно. И как он мог так долго делать вид, что ничего не происходит?       «Идиот.» — звенящая тишина точно фанфары для все, наконец, осознавшего аль-Хайтама. Кавех на грани слышимости сопит под боком, временами хмурит светлые брови и вздрагивает всем телом. Аль-Хайтам крепче сжимает его руку, согревая, не переставая гладить сухие костяшки большим пальцем — он больше никогда не оставит его без внимания.       На следующее утро Кавех замечает на подоконнике скучную на его взгляд книгу по архитектуре и маленькое сизое перышко.