Проверка на полиграфе

Между ними всё было обычно. По прошествии семи лет их знакомство вполне позволительно называть некоторой формой дружеской привязанности; может быть, с небольшой оговоркой, ведь в разговорах “подругой” никогда одна другую не называла, обходясь иным определением, куда более нейтральным, даже сухим — “коллега”. О совместных ужинах с коллегой никто не задаёт вопросов. О беседах до утра за закрытыми дверями кабинета — тоже. Наверняка просто вносили правки в документы в попытке не просрочить дедлайн; все же так делают? Плёвое дело.   “Коллега” стало удобной ширмой от страждущих охотников до сплетен и — что куда важнее — для них самих. Потому иных форм обращения не допускали, наложив в молчаливом согласии табу на бессмысленные домыслы стать друг для друга кем-то бóльшим, нежели просто знакомой с работы. По правде сказать, так было даже удобнее. Держаться на расстоянии достаточно близком, чтобы номер телефона коллеги был первым и со звёздочкой в списке контактов, но в то же время не требовать исполнения каких-либо особых обязательств. Попросту привыкли не переходить черту, но обрубать вопросы и недоговаривать ответы. Научились всё самое двусмысленное выносить за скобки, в слепое пятно, лишь иногда из ребячливого любопытства или для острастки осыпать друг друга намёками, но ничего не утверждать наверняка. В какой-то мере обе признавали, что им просто нравилось невинно подтрунивать над слабостями или вкладывать в обмен взглядами нечто более значительное, чем сообщали словами. Однако ни за что не позволили бы назвать это флиртом.   Они не флиртуют. Нет. Всего лишь коллеги по работе, да и знакомы сто лет.   “Думать иначе просто смешно!”    В статусе коллег сообщали всё важное и пустяковое, что приключалось в жизни: семейные неурядицы, сплетни с кафедры, испортившееся настроение, etc. Посредством полуночных звонков или долгих посиделок после пар включали друг друга в ближайший круг, очерченный, по правде сказать, только для них двоих. Доверие — безусловное и в чём угодно, ставшее привычным в их комфортном мироустройстве, за исключением единственного — чувства? — запрятанного подальше ото всех и самих себя; так уж решили, руководствуясь инструкцией по безопасности. Хотя обе замечают, как бьются друг о дружку током, но, отстраняясь, не придают этому весомого значения.   В очередной раз уличив себя в мысленных дебатах над парадоксом их взаимоотношений, не то сухо-рабочих, не то интимных, Мария Владимировна усмехается и без угрызений совести оставляет тарелку с тортом. Отказавшись от сладости, переключается на бокал с вином. У одной из аспиранток сегодня двадцать пятый год существования на свете, и для поддержания кафедральной традиции именинница притащила для коллег угощения. Как призналась, пекла сама, и в целом получилось вкусно, но для взыскательного аппетита Марии Владимировны в торте слишком много сливок. Зато вино, надо заметить, Третьякова оценила, хорошее.   С извинительной улыбкой на губах подставляет бокал, чтобы плеснули ещё. После десятичасового рабочего дня женщине хочется выставить режим ‘mute’ и ненадолго отключиться от динамичности происходящего, что, в общем-то, Мария Владимировна и делает. С наслаждением окунается в сегодняшнее забавное воспоминание, как Лаура, опаздывая с утра, припарковалась абы как, а затем на цыпочках скакала через лужи до крыльца под проливным дождём — не в её манере опаздывать на лекции для ста с лишним слушателей. Мария Владимировна внимательно наблюдала за профессоршей из окна и специально встретила на пороге кафедры, чтобы с истинным дружеским злорадством протянуть ей полотенце и сообщить, что студентов увели у неё из-под носа, по указке проректора отправив на конференцию, как обычно, для создания массовости; потому Лукина могла вообще не торопиться. Надо было видеть её лицо, слышать все те приличествующие доктору наук словечки, что Лаура Альбертовна бросала вслед руководству вуза. Третьякова давно так не смеялась, что даже теперь искорки веселья просачиваются через усталую маску невозмутимости.   — О чём задумалась, рассказывай? — окликает Марию Владимировну женщина напротив.   Третьякова закусывает губы, чтобы спрятать улыбку, но её баловство чересчур очевидно. Знает, что сейчас вполне могла бы ответить Лауре честно, получить громкое недовольное цоканье и замять тему. Однако намеренно растягивает путь. Увиливает: “Да так... ни о чём...” — и тут же, пустяково пожав плечами, отворачивается к чужой беседе, чтобы переключить туда Лаурино внимание. Ощущает её увлечение на себе и понимает: столь легко выпутаться не получится, и улыбается шире, будто бы над чьей-то шуткой. На деле же — над заинтересованностью Лукиной.   Тем временем, расположившись удобнее на стуле, Лаура Альбертовна притягивает к себе тарелку с недоеденным Третьяковой тортом, подносит ложку ко рту, пробуя сладкий крем на вкус; безо всякого стыда она продолжает магнетизировать коллегу взглядом. Хотя Мария Владимировна в тайне именно на это и надеялась, но совсем не ожидала, что Лукина, высвободив стопу из туфли, погладит её голень в невинной ласке. В присутствии десятка коллег.   Сердце тут же сбивается с размеренного ритма.   Даже от простого ненавязчивого прикосновения.   “Чёрт!”   — Так что? Не расскажешь?..   — Мне нечего сказать, Лаур, — оправдывается Третьякова, смутившись донельзя, но целиком обратившись в осязание дерзкого, но нежного касания. — Просто вспомнилась всякое, только и всего.   — Ну-ну... — мычит в кошачьем довольстве Лаура Альбертовна и разворачивается к столу обратно, чтобы соблюсти дистанцию и перестать смущать женщину своей интерференцией. Улыбается: как бы Мария ни желала скрыть своей реакции на её прикосновение, успела приметить её замешательство — и скрытую форму удовольствия. Этого-то и добивалась.   В ломаной неловкости Третьякова тянется, чтобы опять наполнить бокал. Внимательно вслушивается в тост с пожеланиями карьерных успехов имениннице и, присоединяясь к поздравлениям, делает несколько глотков вина. В мыслях — мешанина.   “Зачем Лаура это сделала?” “А если уж начала — почему так быстро остановилась?”   “Блять...”   Поймав себя за опасным рассуждением, Третьякова враз его обрывает. Нет. Ей нельзя о таком думать, а Лукина просто шутит, разводит её на красноту щёк и изломанность движений. Плюсом, Мария Владимировна сознаётся, с устатку выпила сегодня лишнего, вот и результат: мысли не в ту степь.   “М-да уж...”   За столом торжественно произносят новый тост, коллеги поднимают бокалы за успешную защиту кандидатской; именинница смущённо улыбается, но соглашается — такое пожелание ей и впрямь пригодится.   Через время, когда гвалт на кафедре умолкает и все возвращаются в свои беседы полушёпотом, Лаура Альбертовна поднимает интересующую её тему:     — Марь, а что ты ответила своему поклоннику и его роскошным букетам? Как там его фамилия?..   — Какая разница… — буркнула Мария в недовольстве, но коллега не придала этому значения.   — Войтов! Слава Войтов, да? я права?   — Угу…   — Дорогая, без подзорной трубы заметно, как он тобой увлечён, чуть ли не помешан.   На её замечания преподавательница оборачивается узнать: правда ли Лауре такое интересно, — и, видя интерес, закатывает глаза, словно юная девица, которую в сотый раз сватают родственники с соседским мальчиком. А влюблена-то она в другого!   Мария Владимировна сверлит картинным нервическим взглядом потолок.   — Чем ты опять недовольна? Придирки на пустом месте. А он очень импозантный мужчина, между прочим. Дай ему шанс, м? Сходи на свидание. Вдруг судьба?..   — В последнее время я уже хожу на свидания, Лаура Альбертовна. Неприлично часто менять кавалеров.   — Я чего-то не знаю? С кем?..   Обернувшись, чтобы видеть её лицо, Третьякова намеренно медлит, прежде чем ответить. Её ужасно смешит Лаурина сконфуженность в ожидании вердикта, и Мария Владимировна изо всех сил пытается спрятать ехидство в улыбке. Мучает коллегу промедлением специально, прежде чем выдать:   — Я хожу на свидания с тобой, Лукина.   — Ах, вон оно что! Неужели? — поражается её заявлению Лаура Альбертовна и вроде бы, как кажется Третьяковой, выдыхает расслабленно. — Только загвоздка, Марь. Я об этих свиданиях почему-то ничего не знаю.   — Они не особенно интересные, однообразные по большей части, — отмахивается Третьякова. — Ты запамятовала? Ну, давай подскажу. У нас свидания каждый будний день, а иногда и по выходным. С самого утра и до ночи. В твоём кабинете в обложении экселевских таблиц и презентаций пауер-поинт, с кипами бумаг, электронной почтой и звонками. Ну, проясняется?..   — У тебя больная фантазия...   — Перестань, — усмехается Мария Владимировна и по-дружески пихает женщину локтем в предплечье. — А если серьёзно, Лаур, я столько работаю, что мне не до свиданий. Правда. Пожить бы день в тишине... хоть день никого не видеть и не слышать... я очень устала...   Лукина смотрит на неё в задумчивости, даже с сожалением. С самого начала учебного года у женщины загруженное под завязку расписание, и Лаура не может вообразить, откуда у Третьяковой столько сил, чтобы справляться с делами и до сих пор не подхватить выгорание. Уже не единожды ругала её за несносный трудоголизм.   — Марь, нельзя себя так мучить. Завтра суббота. Пожалуйста, устрой себе затворничество? Отдохни как следует?   — Завтра ребята-проектники устраивают мероприятие для первокурсников, я обещала его посетить, — замечает Мария Владимировна и выдыхает, будто каторжанка. — Ты придёшь, кстати? Напоминаю, что кое-кто обещал высвободить вечер и познакомиться со студентами ближе.   Лукина, дабы не встречать её требовательно-умоляющих глаз, концентрируется на чашке с тёплым чаем.   — Прости. Приезжает Егорка на выходные, у нас назначен семейный ужин.   — С Сашей? — хмурится Третьякова.   — Да. Не чужие ведь люди.   — Лаура, ты шутишь? — вспыхивает Мария Владимировна на её осторожное признание. — Вы до сих пор не сказали сыну о разводе?   Им обеим известно категоричное отношение Третьяковой к Лауриному бывшему мужу. У неё не вымылись из памяти те полгода, на протяжении которых Третьякова силками тащила женщину к психотерапевту и ждала её, как на иголках, под окнами клиники до окончания сессий, чтобы затем, смертельно уставшую, отвезти домой. Мария Владимировна совсем не забыла, через что Лауре пришлось пройти тогда.   — Какой бред, Лукина... — злится Мария. — Замечу вскользь: Егор уже достаточно взрослый, чтобы принять факт, что мама с папой больше не вместе. Ему не пять лет!   — Ты не понимаешь...   — Ну да, я не понимаю! — в бессилии всплескивает руками Третьякова. — Конечно же, лучше перед сыном разыгрывать комедию...   Приметив заинтересованные взгляды из-за их перепалки, Мария прикусывает язык. Вылила остатки вина в бокал — почти до края, предложила поделить, но Лаура отказалась.   — Не будем поднимать эту тему, ладно?   — Меня удивляет прямо сверхъестественная внимательность с его стороны, — вполголоса проговаривает Третьякова, чтобы никто не мог подслушать их. — Муха его какая-то укусила или чего? Вдруг ужин, когда раньше и домой-то не возвращался, а ваши имена с Егоркой и знать забыл...   — Ты преувеличиваешь...   — Или это... м-м-м... Лаура? — сомневается над пришедшей на ум догадкой Мария Владимировна. — Не говори, что он предложил вам опять сойтись?   — Марь, ты лезешь не в своё дело. Мы сейчас рассоримся.   — Да или нет?!   — Прекрати допрашивать.   — Да или нет, Лукина?   — Да.   Словно академик на конференции с дураками, Мария Владимировна уставилась перед собой. Задохнулась от шока. А как секундное впечатление улеглось, внутренне металась между тем, чтобы доказать Лауре её полнейший идиотизм, и тем, чтобы, махнув рукой, оставить разбираться со своими тараканами без её вмешательства. С неё хватит, ей-богу.   — Позвонил в понедельник поздно вечером, долго извинялся, предложил попробовать снова, — глухо сообщает ей Лукина. — Всё же больше тридцати лет брака...   — Пиздец...   — Чего? — не сдерживает улыбку Лаура от её заявления. Наверное, в первый раз на семь лет их знакомства, когда она услышала, что Третьякова матерится. — Что ты сказала?   — Я умываю руки, Лаур. Думается, это выше моего понимания, и единственно, что мне хочется сейчас с тобой сделать — хорошенько поколотить. А затем запереть в подвале, пока болячка вот тут, — стукает пальчиком на виску, — не пройдёт.   — М-м-м, — мычит Лукина в довольстве, — не знала, что в тебе есть замашки мазохиста...   — Психопата, вообще-то, — лекторским тоном поправляет Третьякова, хотя нисколько не разделяет её веселья. — Мазохизм — это про другое...   — Ну и заучка, фу! Хотя я рада, что ты просвещена в этом вопросе...   От медовой язвительности в голосе Лауры Третьякова не может не смягчиться. Поражается, как у этой несносной женщины получается вытянуть из неё улыбку, когда как ещё недавно чуть ли не кипела от гнева.   — Лаура, перестань, пожалуйста, это делать.   — Что делать?..   — Переводить серьёзный разговор в шутку, — строго замечает Третьякова, — и прекрати, наконец, заигрывать со мной... какое-то дурацкое ребячество, от которого мне уже не по себе...   Лаура, будто бы обжёгшись её требованием, изменилась в лице, — и этого Третьякова совсем не ожидала. Испугалась тоже. Изначально подспудно надеялась, что в забаве Лаура зацепится за необдуманно брошенное обвинение, перемелет по буквам з-а-и-г-р-ы-в-а-т-ь до муки́, вновь обернёт разговор в полушутливый тон. Как всегда было.   “Ведь они всё время это делали?” “По-детски заигрывали друг с другом”. “Без подоплёки?..”   Однако Лукина обманывает ожидания. Вместо смешков, хмурясь в задумчивости, шепчет:   — Извини. Наверное, я просто неправильно нас поняла... больше не стану.   Сообразив, что зазря такое сказала, Мария всё же посчитала за глупость идти сейчас на попятную и попросить… что?!   “Нет, пожалуйста, флиртуй со мной дальше?” — Боже, какой кошмар! Мария никогда ей подобного не скажет.   Дабы скорее перескочить возникшее неудобство, проговаривает скороговоркой:   — Скажи лучше, до чего вы договорились с Сашей? Один ужин?   — Да.   Кивнув, Мария Владимировна всматривается в свой пустой бокал. Даже не приметила, как допила до дна и как в груди и руках-ногах образовалась приятная лёгкость. Однако мысли медленно переваривали Лаурины извинения. Что значит “я неправильно нас поняла”?   “О чём речь?” “Ведь они коллеги, тут нечего понимать...”   Подвешенное несуразное затишье в разговоре вдруг стало неудобным, хотя вроде бы привыкли к компании друг друга и от тишины уже не испытывают неловкости. Марии стало очевидным: что-то меж ними надорвалось, но не может указать конкретно. Наугад, тихо-тихо проговорила:   — Лаура, ты ведь не думаешь к нему вернуться? Прости, я сую нос не в свои дела, и ты вправе послать меня куда подальше. Куда-нибудь на три весёленьких. Просто я волнуюсь за тебя. Он совсем не тот человек, которому есть место в твоём окружении.   — Он всегда будет в моём окружении. Он отец моих детей.   — Да, но...   — Мы устраиваем ужин, чтобы в нормальной обстановке — насколько это, конечно, возможно в нынешних запущенных обстоятельствах, — сказать Егорке о новом статусе наших отношений. Без скандалов. Обговорим спокойно и разойдёмся с миром.   — Хорошо. Ладно. А Марья?   — Узнала почти сразу же. Самое страшное, что она не удивилась. Сказала мне: “Давно пора, мам”, — и отвернулась. Будто бы пустяк. Будто бы я закончила с каким-то затянувшимся неприятным делом, поставила галочку в to do листе и теперь мне позволено двигаться дальше.   Проглотив комок страха опять сболтнуть лишнего, Мария пыталась взвесить на внутренних весах, что так тянуло сказать. Наконец, прилепив этикетку: “Для коллеги. Нейтрально”, женщина еле слышно прошептала:   — Ведь тебе правда позволено...   Но Лукина лишь слабо улыбнулась её словам поддержки. В чём-то с собой согласилась ломано-неуверенно, а затем, отозвавшись: “Я отойду ненадолго”, поднялась со стула и скрылась в коридоре. Мария мятежно смотрела ей вслед. Спокойная уравновешенная походка на каблуках, деловой костюм цвета тёмного графита, волосы аккуратной волной уложены назад; женщина напоминала ей Фемиду, строгую и беспристрастную, пребывающую всегда в отдалении для полноценного обзора жизненных перипетий и для самосохранения. С сентября, когда вновь вернулись в стены вуза, Марии казалось, Лукина реже ищет с ней встреч, реже звонит и почти ничего пишет, что тревожило — статус-кво их отношений был удобрен обеим, разве нет? Теперь Мария задалась вопросом, не зашла ли она чересчур далеко со своей глупой просьбой прекратить их флирт? Не обидела? Ведь в действительности ей этого не хотелось. Всё творимое в душе, порывы и настоящие желания, ещё давным-давно Мария заклеила постерами-обманками, только-то для отвода глаз; любые зыбкие рассуждения отвергала из очевидного резона: им подобного попросту не нужно, это неправильно, так нельзя, но всё же…   Долго её хватит продолжать молчать?   Не слишком ли самонадеянно мечтать о таком?..   Впрочем, с испугу списала на пьяные мысли. Знала ведь, что никогда ни на что подобное не осмелится — хотя бы из трусости получить отказ.   Усмехнулась с самой себя.   “Нет, мы коллеги...”  — подтвердила в сотый раз, железобетонно. В памяти возникло ненавязчивое ласковое касание, каким Лаура выбила её из колеи; итог получался забавным: лишь одной вольностью, возможно, шутливой, без подтекста, женщина сумела возвратить все те навязчивые мысли, что Мария в себе грубо уничтожала, страшась последствий. С себя — растерялась, рассердилась, засмеялась и тут же скованной походкой контуженного, не понимая, что, в сущности, творит, отправилась за Лаурой следом.