Увидеть Париж и умереть

      На улице уже неделю идет мелкий моросящий дождик, неощутимый до момента, пока не снимешь насквозь промокшее пальто. Перепрыгивая через бесформенные лужи на блестящем от воды асфальте, прохожие с разноцветными зонтиками спешат по своим делам. Не то чтобы они этого хотят, но деньги сами в карман, к глубочайшему сожалению, не попадают. В общем и в целом, обычное состояние для осени, а тем более осени в Париже.       В и без того маленькой квартире крайне тесно из-за неимоверного количества коробок, скопившихся за несколько дней подготовки к переезду. Из высоких окон, занавешенных льняными шторами, которые в некоторых местах истончились от стирки, проходит тусклый неживой свет и неяркими полосками растекается по деревянному полу. Будучи одним из самых густонаселенных городов девятнадцатого века, Париж требовал строительства квартир в максимальной плотности друг к другу. В наше же время великолепная архитектура никак не спасает от почти нулевой звукоизоляции. И даже если предположить, что все ближайшие соседи вдруг решили провести утро вне стен дома, то сегодняшний день поражает своей тишиной. Звенящей тишиной.       А всё начинается по привычному распорядку. Кофе снова без молока, потому что никому не хочется тащиться в супермаркет после тяжелого дня, вчерашняя газета с новостями о банкротстве какой-то американской фирмы и извещение с просьбой погасить счета за коммунальные услуги. Девушка коротко вздыхает и закидывает конверт к остальным таким же. Впрочем, долги и оплата услуг похоронного агенства являются главными причинами продажи квартиры матери, которая скончалась меньше недели назад «одна в насквозь прогнившем Париже».       Жаклин Гван почти двадцать три года назад не выдержала нагнетающей атмосферы Сеула с его вечными грустными лицами, карьеристами в костюме тройке и расположением не на великой Сене. К тому же между непрекращающейся стиркой детских пеленок и приготовлением молочных смесей у нее совсем не хватало времени на себя любимую. Она вернулась во Францию, написав одну короткую записку и оставив дочку с её тетей под предлогом незапланированных покупок к корейскому Новому году — Соллаль.       Конечно, всё произошло не спонтанно. Женщина почти за месяц забронировала билеты, связалась с хозяйкой квартиры на Вожирар и выкупила эту квартиру, отправив в Париж все деньги, скопленные на когда-то несостоявшийся медовый месяц. И всё под носом у непутёвого мужа, зарабатывавшего деньги по сорок часов в неделю для достойного существования. Это, верно будет заметить, ничуть не обвинение, но сам факт того, что маленькая дочь Жаклин, ни в чем не виновная девочка, провела свой первый в жизни Соллаль одна в закрытой комнате, слушая яростные крики отца, остается её самым ужасным поступком.       — Je m'appelle Seoyeon Gwan. Je suis la fille du défunt. Ma mère… Моя мать бросила меня ребенком и уехала развлекаться к вам, французам, потому что была по уши влюблена в ваш четырежды проклятый Париж, — девушка снова пробегается взглядом по тексту с транскрипцией речи, которую её заставил написать священник из Церкви Святой Риты, и комкает ненавистную бумажку.       Соён опускает крышку унитаза и садится на него, подгребая ноги к себе. Она до сих пор не понимает, почему в больнице из всех возможных родственников выбрали её и вытащили из родной Кореи ради вовсе не знакомого человека. Эта особа неосознанно заставила её пережить больше любой среднестатистической девчонки из старшей школы (чего стоили только рассказы папы о женских «штучках» по статьям в интернете), а в итоге глупо умерла от ИБС, ни разу не поздравив дочь с днём рождения.       В далеком уголке души раздается ни страх, ни мучительное унижение, а только невыносимое чувство предательства. Становится совсем плохо, и в этот момент в квартире раздается телефонный звонок. Соён спрыгивает на пол и бежит на кухню. От радости каждый раз переполняющей её в момент, когда на экране высвечивается «아빠», подкашиваются коленки и не с первого раза удается снять трубку. Она включает громкую связь.       — Привет, солнце, — раздается на всю комнату усталый голос отца, и жизнь снова приобретает краски, — Я скучаю всем сердцем.       — Папа, — от этого слова тепло разливается от центра груди по всему телу, и Соён кажется, что она способна согреть весь этот промозглый Париж, — Мы же договорились созвониться позже, почему ты не отдыхаешь после смены?       — Как отдыхать, когда ты там?       — Всё хорошо, пап, — она в который раз пытается убедить его не думать о бывшей жене и её смерти, — Я справлюсь. Это как случайно попасть в церковь, когда там похороны. Совсем не сложно выстоять и уйти.       — Будь осторожна. Не дай городу засосать и тебя, сопротивляйся своей внутренней француженке.       — Да ну его. Тэгу сейчас куда привлекательнее, а от старины меня тошнит, — Соён пытается вместить в слова всю неприязнь, на которую способна.       — От старины? Я попадаю в список?       Где-то далеко, на другом конце света, раздаётся смех отца, который несмотря на все суровые жизненные обстоятельства не потерял прежней искренности. Сердце щемит. Очень сильно. Ещё в Тэгу Соён не представляла, насколько сложно ей снова будет находиться вдали от родного дома. А сейчас она скучает даже по назойливой старушке из дома напротив, которая вечно причитала соседям за испорченный газон.       — Нет, пап. Ты мужчина в самом расцвете сил.       — Что-то я так не думаю.       — Давай заканчивать. Тебе завтра опять рано вставать, а у меня много дел.       — Сложно уснуть. Без тебя дом опустел.       Удар в самое больное место. Оставить отца и поступить подобно матери, струсившей перед первыми трудностями? Нет, так Соён никогда не поступит. Отучившись всего полгода в Сеульском Национальном Университете на факультете медицины, она была вынуждена вернуться назад в Тэгу. Папа, проводивший дни и ночи в онкологическом центре, разрабатывая и тестируя инновационные методы лечения, так и не смог справиться с разлукой. Девушка приступила к обучению по специальности, но только в Университете Кёнбук, под эгидой которого и работала больница отца.       — Думай о том, что я скоро вернусь и наслаждайся временным одиночеством. Доброй ночи.       — А тебе — утра, не забудь про социальную службу, — в динамике раздаются протяжные гудки, а разорванное сердце стремиться воссоединиться со своей половиной на другом конце провода.       Социальная служба приезжает ближе к двенадцати дня. Приветливый парень, говорящий на ломаном английском и чего лучше языке жестов, забирает последнюю партию вещей матери, которые она завещала волонтерской организации ADICE. Он последний раз спрашивает, не хочет ли Соён оставить что-то себе в память о матери, на что девушка отвечает категоричным отказом. Ей вполне достаточно проблем, как наследства от Жаклин.       Похороны назначены на час дня. В церкви обещает быть аншлаг. Несмотря на полное отсутствие жалости к собственной дочери, Жаклин имела большую популярность в волонтерской организации, которой отдала часть своей жизни, когда-то обещанную материнству. Десятки эмигрантов, что под её опекой смогли приспособиться к жизни во Франции, хотят проститься со своей спасительницей. Только от одной мысли у Соён сжимается грудная клетка так, что она не может сделать ни единого вдоха. Но больше ждать нельзя.       Девушка быстро заканчивает с макияжем, заранее приготовив не водостойкую тушь, просто чтобы перестраховаться. Черное обтягивающее платье выше колена, черный пиджак оверсайз, черные капроновые колготки и такие же черные ботильоны на невысоком каблуке. Что же, сегодня она вполне может позволить себе такой монохромный наряд. Соён надевает пальто, кажется, вполне очевидно какого цвета, вешает на плечо сумку-багет, куда кладет ключи от арендованного старенького Peugeot и покидает квартиру.       До Церкви Святой Риты совсем недалеко, но отчего-то девушка совершает два неправильных поворота, чтобы сделать лишний круг. И несмотря на такие манипуляции всё-равно приезжает в назначенное место раньше остальных приглашенных, о чём говорит ближайшая пустая парковка.       По принятой давным-давно традиции каждому входящему в церковь выдают небольшую брошюру с текстом поминальной песни. Соён сгибает глянцевый лист бумаги несколько раз и убирает в сумку: песнопения начнутся после основной церемонии. Здесь пахнет ладаном, а светлые, украшенные в обычном стиле стены храма создают впечатление, что ты внутри дорогой шкатулки, из которой не выбраться без помощи кого-то снаружи. Но девушка здесь одна, и священник совсем не похож на того, кто смог бы протянуть руку помощи.       Соён проходится вдоль рядов деревянных скамеек, касаясь каждого первого сиденья кончиком пальцев. Она останавливается в нескольких метрах от резной коробки из красного дерева, купленной исключительно из уважения. Гроб матери перед глазами ребенка, которого она никогда не любила, никогда не была рядом и никогда не хотела видеть на своих похоронах. Чувство детской обиды, безысходного отчаяния вдруг возвращаются и спазмом схватывают горло. Девушка действительно хочет заглянуть в ее мертвенно-бледное лицо, однако гроб во время прощания стоит закрытым. Но так лучше для всех в этом помещении.       Соён занимает место в первом ряду прямо перед последним пристанищем матери. Уже сегодня тело отправят на кремацию, ведь по словам самой Жаклин — яма и камень на кладбище — лишь место памяти и скорби для живых, мертвецам оно ни к чему. Даже после смерти она хочет максимальной свободы и самое главное — быть развеянной над Средиземным морем.       Когда до начала остается всего пять минут, зал шумит, как растревоженное осиное гнездо. Соён же за всё время даже головы не поворачивает, чтобы не дай Всевышний кто-то не решился с ней заговорить. Она просто не выдержит объяснения, почему она не знает французского и кем она является покойной.       Вся церемония перед отпеванием занимает около часа. Почти каждый присутствующий желает сказать пару слов о том, какой доброй и понимающей была Жаклин и что она безусловно должна попасть в самую лучшую комнату рая. К моменту, когда для речи приглашают Соён, весь присутствующий по началу интерес гостей успевает пропасть. Кто-то уже откровенно зевает, даже не прикрывая рот ладонью. Девушка прерывисто выдыхает прежде чем сообщить, что её речь будет на английском, а затем она поворачивается и видит его.       Этот парень изменился до неузнаваемости, что вполне предсказуемо, ведь прошло больше десяти лет с их последней встречи. Темные сейчас волосы разделены ровным пробором и едва ли не касаются плеч. Старше, выше и явно шире в плечах, но синий костюм сидит на нём так же безукоризненно. Соён на секунду кажется, что она улавливает всё тот же запах морского бриза и цветущей сакуры. Он не вписывается в атмосферу похорон. Парень едва заметно улыбается, и Соён смущенно опускает голову, внезапно осознав, что нагло его разглядывает.       С речью девушка справляется не так хорошо, как лучшие ораторы мира, но вполне достойно. Она произносит последние слова, наконец отрывая глаза от окна прямо над входом в Церковь, чуть кланяется и занимает свое место, так и не взглянув в сторону молодого человека даже на секунду.

      В конце концов, отпевание, тянувшееся нескончаемо долго, заканчивается с соблюдением всех традиций католической церкви. Соён старается как можно скорее покинуть Церковь Святой Риты. Она даже думать боится о том, что он ушёл. Да, парень удалился из зала сразу после окончания её речи, девушка услышала звук закрывающейся двери и позволила себе обернуться лишь на мгновение, чтобы понять это. Но у неё столько вопросов, что она из-под земли его достанет и заставит в подробностях ответить на каждый.       — Вonjour. Je vous présente mes condoléances , — внезапно слышатся за её спиной негромкий женский голос.       Обернувшись, Соён не может сдержать удивления. Перед ней стоит высокая женщина. Волосы её разделены боковым пробором и собраны в тугой хвост на затылке. Чёрное траурное платье выше колен красиво оттеняет бледную кожу, которая словно излучает серебряное свечение. Незнакомка не похожа на всех остальных присутствующих, но это не значит, что она может задерживать Соён.       — Вonjour je ne parle pas bien français, — заученная заранее фраза звучит едва ли так певуче и мелодично, как способен звучать французский язык.       — Извините, думала, что вы знаете язык хотя бы на уровне туриста, — отвечает незнакомка на корейском, хотя с явным акцентом, ничуть не портившим впечатления.       — У вас потрясающий корейский. И не буду скрывать, что это очень странно. Но я…       — …весьма прямолинейна.       — Меня растил мужчина, брошенный женой с годовалым ребенком и работавший с утра до ночи. Он учил быть только такой.       Женщина кивает своим мыслям. Она гладит рукой по идеально уложенным волосам, словно в попытке скрыть растущее волнение. А Соён то и дело нервно поглядывает на выход, искренне надеясь, что все ещё способна догнать его. Всевышний, девушка не простит ни ему, ни себе очередного несостоявшегося разговора. Тем более тут, во Франции, где они никак не могли пересечься. Отчего же незнакомка все ещё задерживает девушку в Церкви?       — Вы что-то хотели узнать у меня? Или просто выразить соболезнования? — Соён решается взять разговор в свои руки, потому что иначе они не разойдутся никогда, — Просто, если последнее, то я вынуждена уйти.       — Да, — после затянутой паузы выдаёт женщина, — Соболезнования.       — Тогда я, пожалуй, удалюсь. Извините.       Девушка в спешке сбегает по ступенькам, судорожно оглядываясь по сторонам, в тщетной попытке заметить среди толпы эти черные глаза. Его нет. Он исчез так, словно всё это было лишь шуткой разыгравшегося воображения Соён. Ей хочется упасть и рыдать, кричать настолько громко, что каждый из собравшихся перед Церковью Святой Риты обернется и выразит немые соболезнования дочери усопшей.       Почему сейчас, именно сегодня в этом четырежды проклятом Париже, где никто не может успокоить её или хотя бы быть рядом? Почему он до сих пор остаётся в ее голове, несмотря на всю боль, что причинил своей ложью?       Снова дождь, люди вокруг начинают открывать свои зонты и двигаться к парковке, хотя будь погода чуть поприятнее, они еще долго бы не покидали Церковь, обсуждая добрые дела покойной и её трагичную смерть. Соён не делает ничего, она стоит неподвижно, позволяя каплям стекать по лицу и попадать за воротник пальто. Тело пробивает мелкая дрожь, но даже это не может заставить девушку направиться к своему автомобилю. Внезапно дождь останавливается, что заставляет девушку поднять голову и посмотреть вверх. Кто-то открыл зонт над её головой, не позволяя промокнуть до конца.       — Всё такая же упрямая, — от холодных интонаций его голоса кружится голова. Соён осторожно щипает себя за тыльную сторону ладони и не просыпается. Это определенно не сон.       — Юнги… — выдыхает она.