I change eternity for a day with you.

      Это лето выдалось жарким настолько, что сухая майка пропитывалась потом уже через полчаса, а асфальт чуть ли не плавился. Мороженое в руках почти за минуты превращалось в прохладную жижу, стекающую по рукам. Стоит отвернуться на секунду и твой пломбир уже пытается соскочить с деревянной палочки в раскаленный песок. Дворовые дети едва успевали заливать воду в свои навороченные водяные пистолеты, как она заканчивалась в ходе безжалостных стрельбищ, а попавшие на землю капли в миг высыхали.       Такая погода действительно считалась аномальным явлением для здешней местности. На телефоны приходили сообщения об опасности пожаров, в магазинах, в больших холодильниках, бутылки с минералкой исчезали за пару часов и продавщицы ставили новые в ожидании притока клиентов. Люди, живущие ближе к Москве, считали, что в Сибири в целом не бывает лета, что постоянно падает снег и медведи по улицам ходят. По крайней мере мне так отец рассказывал. Сам по себе он был молчаливым и задумчивым мужчиной, что я, наверное, перенял у него, ведь с матерью мы совсем не похожи. И только стоило папе выпить «по пять грамм», то он мог без остановки пересказать всю историю мира от рождения Христа, даже если не знает ее. Я был уверен в этом.       Много я об отце не помню, скончался он рано, когда мне было лет 8 отроду, а мама то плакала, то приводила других мужчин по вечерам. Хоть я и ребенок, но по шлепкам бедер о бедра и толчкам кровати о стену, мне было несложно догадаться, чем они занимались. Ведь каждый первоклассник мог хвастнуть тем, что знает о сексе. От громких стонов, что были слышны через стену, живот скручивало, было так противно. Я правда пытался не замечать, но было неловко, брезгливо и стыдно смотреть маме в глаза, когда она выходила провожать очередного бугая в одном халате, с сигаретой в руке, пока он тыкал ей в лицо несколько купюр и довольно улыбался гнилыми зубами, мол "спасибо, шлюха, заслужила." в такие моменты я думал, что лучше бы мама плакала. С возрастом я догадывался, зачем именно она это делала, но понять и оправдать ее никак не мог.       Еще, отец хоть сам и любил выпить, но все же удерживал маму от беспамятного пьянства.       Насколько я помню, она была всегда красивой. Темные волосы были пышные и ухоженные, от нее пахло миндалем и вишней, глаза были такие красивые, зеленые с коричневыми пятнышками, а мягкими пальцами она убирала мне непослушные волосы с щек, чтобы поцеловать на ночь. Я ей восхищался. Только со временем, после смерти папы, я старался сторониться ее, будто по дому ходил совершенно другой человек! Лицо осунулось и стало зеленовато-бледным, будто она болела чем-то, огромные, темные круги под глазами и прыщи, похожие скорее на язвы, не добавляли красоты. От волос остались только патлы, неопрятно перепутанные и похожие на солому. А запах…точно не вишни и миндаля! Запах перегара, казалось, пропитал ее всю, а вместе с ней пропахла и квартира. Мне уже не хотелось вглядываться в ее страшное лицо, я не хотел запоминать мать такой.       Как-то поздно вечером, она много выпила и подозвала меня к себе, едва соединяя слова в предложения. Ее просьба заключалась в том, чтобы я сбегал в небольшой магазин за домом и купил ей бутылку самой дешёвой водки. Я, десятилетний мальчик, стоял и смотрел на нее раскрыв рот, хлопая им как рыбка на суше, пытаясь сказать, что мне не продадут никакой алкоголь, да и уже очень поздно, страшно выходить на улицу одному. Мама тогда встала, пошатываясь подошла и мягко положила холодные ладони мне на щеки, ласково поглаживая. Она смотрела в мои глаза с ее прежней улыбкой, так она улыбалась еще, когда папа был жив. — Осаму, малыш, я все понимаю, но знаешь в чем проблема? В том, что ты скотина неблагодарная. Я держу на своих плечах всю нашу семью, а ты не можешь выполнить малюсенькую просьбу своей доброй матери…даже в этом ты так похож на своего отца. — говорила Лара спокойно и наигранно ласково. Взглянув мне в лицо, она замахнулась, и сжав ладонь в кулак, оставила жёсткий удар на нем без капли сочувствия. Щека тут же вспыхнула, нос мерзко защипало, а из глаз полились слезы безнадёжности.       Я тогда свалился на пол, не в силах стоять на дрожащих ногах, и сжался в клубок у обшарпанной стены.       Я смотрел на нее как загнанный в угол, испуганный зверек, большими карими глазами полными слез. Я ничего не понимал, чувствовал лишь одну обиду и боль. Мое терпение и любовь закончились в этот момент, я больше не хотел считать эту женщину своей матерью и не хотел жить рядом, хотел убежать и больше не возвращаться в этот дом, который я и домом назвать не мог после смерти отца. Но убегать было глупо, а я, к сожалению, глупым не был. После инцидента с водкой, с матерью я почти не разговаривал. Подобное участилось. Почти каждый день она обвиняла меня в своих неудачах и наказывала. То ударит за то, что я съел всю еду, которой в холодильнике то и не было. То закидает бычками от сигарет из-за того, что я мешаю ей найти работу. Это было ужасно не справедливо, я злился на нее. Но всегда укрывал маму пледом, если она уснет на диване или на полу, набирал ей ванну, когда уходил очередной заплативший ей мужик, научился готовить яичницу нам на завтрак и стирать вещи.       Я думал, надеялся, что однажды все изменится, но ничего не менялось.

      Прошло почти четыре года со смерти отца.

      Я не узнавал свою мать, не узнавал дом и не узнавал себя. Единственное, что хоть как-то радовало меня – это школа. Хоть какие-то друзья, уроки, это все отвлекало от домашнего хаоса. Одноклассники совсем не понимали моей любви к школе и крутили пальцем у виска, ведь нормальный ребенок просто не может любить школу, а я просто не мог сказать, какое чудовище меня поджидает в тех «родных» четырех стенах и как сильно я хотел сбежать оттуда. Будь у меня такие же милые родители и красивый дом, как у Фила, моего одноклассника, я бы, наверное, тоже не любил школу и сидел бы дома.       Зато хоть учительница начальных классов и другие учителя любили меня за мои старания. Мисс Марья или же Марья Ивановна была уже старая, с трудом ходила между этажами, постоянно поправляла свои очки, норовившие слететь и улыбалась во все свои 32 золотых зуба. Несмотря на ее возраст, она была очень умной и дружелюбной, даже говорила четко и думала ясно. Никто не понимал, почему она преподает детям в таком возрасте, но все были этому рады. Я искренне уважал эту женщину и питал к ней глубокую симпатию, непреклонно считая ее своей приемной бабушкой. Благодаря ей я даже увлекся книжками и иногда посещал шахматный кружок после уроков. Каждый день, проведенный с ней, заканчивался какой-то интересной историей из жизни «много поведавшей на своем веку старушки». Мисс Марья так же поддержала меня после смерти отца. Даже отпускала три дня подряд с уроков и потом помогала нагнать материал. В общем, она заменила мне бабушку, которой у меня никогда не было, и я ей очень благодарен. Жалко, что мне потом пришлось перейти в пятый класс, а она ушла на заслуженную пенсию. Я по ней очень скучал.       Как-то услышал, что учителя в коридоре обсуждали ее смерть. В тот день я зарылся в углу, между кабинками мужского туалета и проревел целых два урока. Тогда, как и на похоронах отца, я не смог сдержать горьких слез, которые безостановочно хлынули из глаз, как только я опустился по стене на пол.       Это лето было для меня счастьем и проклятием. Печаль состояла в том, что заканчивалась школа и приходилось сидеть дома. В этих очень-ужасно-отвратительных стенах. Может я, конечно, немного утрирую, но в целом так я и видел нашу квартиру. С другой стороны, летом теплые дни и ночи, а значит можно гулять допоздна и возвращаться лишь в кровать. Это был мой лучший план из всех. Этот план работал уже которое лето и почти никогда меня не подводил. Но этим летом все пошло не просто «не по плану», а через задницу. Все те крохи, которые у меня были, все что у меня было – все пропало за один день.       Жарким днем я любил сидеть во дворе дома, на разваливающейся синей лавочке под тенью пушистой ранетки. С самого утра и до двух или трех дня, я сидел и ждал, пока соседские ребятишки сбегутся на площадку. Зачем? Чтобы проиграть всем вместе, весьма логично.       На каникулах никто не спешил просыпаться рано, все валялись в кроватях почти до двенадцати, лениво потягивались, плелись завтракать и потом уже выходили на улицу, и то с разрешения за всем следящих матерей. Только я к девяти утра уже сидел на своей лавочке и считал упавшие белесые лепестки цветов с ранетки.       В таком расписании прошла добрая половина всех каникул, я был рад такой стабильности и надеялся, что это сохранится до сентября, а там уже школа, кружок шахматистов, любимая библиотека, хоть немного дружные ребята. Мечта идиота? Безусловно. Жаль гнусная судьба или всесильный космос, может какие-то высшие силы, решили по-другому.       Этот день начинался как обычно, подъем, поход в уборную, поедание куска хлеба на ходу, любимая лавочка и лепестки ранетки. Ничего не предвещало беды, пока меня не окликнули ближе к обеду.       «Осаму, милый, подойди ко мне!» – надо признаться, я тогда вздрогнул от удивления. Было сложно вспомнить, когда мать выходила из дома в такую рань. И выглядела она не так, будто выползла из мусорки на углу дома. Она выглядела почти красиво, но следы постоянного пьянства все равно было видно даже под макияжем.       Мама стояла у подъезда с большой сумкой, поставленной около подъездной двери, и жестами подзывала идти быстрее. — Осаму, милый мальчик, мы сейчас поедем в одно неплохое место. В сумке твои вещи, я их собрала, там одежда, твои книги и я не забыла про твоего плюшевого осьминожку! А такси должно…о, вот кажется оно. Давай бегом-бегом в машину. — Хорошо, мам, но куда мы… — я даже ничего сказать не успел, как меня запихнули в салон. Такого любопытного ребенка как я, мучил вопрос, куда мы все же поедем. И почему собраны только мои вещи, а маминых нет. Или все же есть. И что за повод. И почему она меня не предупредила и все собрала сама, я бы помог. Все было странно даже для нее, но я послушно устроился на заднем сидении автомобиля и замолчал.       Мужчина медленно обернулся и бросил на меня короткий, но изучающий, почти липкий взгляд, от которого стало не по себе. Он задумчиво почесал своими толстыми пальцами мокрый висок, растирая пот по щеке, будто думал на тем, что сказать, и обратился уже к Ларе. — По…указанному адресу? — мама будто вздрогнула и только кивнула, устремляя взгляд в свой телефон. Водитель потупил ещё пару секунд и тяжело вздохнув, будто осознав какую-то видимую только ему истину, бросил тихое «ну поехали.»       В машине неприятно пахло всем чем только можно, особенно потом, и было слишком жарко, как в теплице на нашей старой даче. Я думал начать молиться о кондиционере, попросить было слишком неловко, но водитель, видя мои муки, опустил стекло, за что я был благодарен. Свежий, но горячий воздух бил в лицо через окно, выгоняя все ужасные запахи из машины и все лишние мысли из головы. Ехали мы приличное время. Минут 20? 30? Где-то так.       Все это время мама не вылезала из телефона, кому-то активно писала, я уже молча перебирал варианты ответов на свои же вопросы в голове. Вернулся в реальность я только когда водитель резко нажал на тормоз и меня потянуло вперед. Не видя сопротивления, моя голова встретилась с сидением впереди. Было не больно, но весьма неприятно. Спереди послышалось «прости, пацан», но я уже не обращал на это никакого внимания. Сразу же, не дожидаясь мамы, я с кряхтением выскочил из машины и глубоко вдохнул пыльный, но свежий воздух. Начав оглядываться вокруг, я опешил. Надеялся увидеть санаторий, дом, отель, летний лагерь или что-то ещё. Хоть что-то другое! Но точно не это, хотя пока не ясно, что именно это было.       Дорога будто разделяла пустырь. С одной стороны был убитый временем магазинчик, пара ларьков и…две тухлые трехэтажки еще совсем древних, советских времен. Они стояли посредине небольшого поля и совершенно никуда не вписывались. Казалось, они стоят тут все перекошенные и просевшие, облупленные, зарисованные графити и пожелтевшие, специально, чтобы все проезжающие мимо люди вглядывались и думали «зачем они стоят здесь? Живет ли в них кто-то?».       Вправо от этих "домов" было круглое ничего, поле, уходящий вдаль редкий лес, огороженный сетчатым забором и едва стоящие фонарные столбы. Ну а в левой стороне виднелись более современные дома, хорошая дорога и приличные магазины. Оттуда мы и приехали. Это, если честно, выглядело посимпатичнее правой стороны.       По другую сторону кривой дороги было огромное здание. Оно было почти как моя школа, если не больше, целых три этажа. Белое, с бледно-желтыми вставками. С одной стороны, краска была новой, а с другой, по зданию были нарисованы грубые словечки, причудливые рисунки, огромные подтёки, появившиеся в следствие дождя, простирались от самой крыши и почти до земли. Большая детская площадка тянулась вдоль здания, украшая двор несколькими металлическими качелями, двумя горками, с виду только-только покрашенными турниками и волейбольным полем с длинной сеткой. Сетка была натянута кое-как, но хоть что-то, в отличие от нашего поля в школе. Перед входом в здание росли различные кустики и цветочки, за ними вроде даже ухаживали, хотя сложно сказать, что уход был хороший, их точно поливали во время жары, они росли, но кусты без обработки выглядели неопрятно и буйно.       Но то самое главное, что привлекло мое неудержимое внимание, это необъятное с виду дерево, растущее на углу здания. Я подумал, что был бы крохой на его фоне. Почему-то мне казалось, что дерево похоже на дуб или иву – на уроках окружающего мира нам показывали деревья и рассказывали про их особенности, надо лишь подойти поближе и я точно скажу, что там растет. Рядом с входом в здание была синяя табличка, которую я никак не мог рассмотреть, но я чувствовал, что она точно расскажет, что это за место.       На самом деле, у меня складывалось впечатление, что мы приехали на окраину города. Туда, куда просто так не приедешь или не придешь. Будто это место можно найти только если целенаправленно искать, в противном случае оно останется скрыто от глаз посторонних. Я оглянулся на мать, которая уже стояла с сумкой моих вещей и говорила с кем-то по телефону. Заметив, как пристально за ней наблюдают, она быстро договорила и сбросила трубку. Легким шагом подошла, почти подлетела ко мне, и молча повела к большим воротам, что были закрыты на увесистый замок. Остановившись у них, она присела на корточки, чтобы быть одного роста со мной и даже как-то озадаченно посмотрела в мое лицо, то открывая рот, то закрывая, явно не зная, с чего начать. Это было на нее не похоже. Лара всегда знала, что сказать, а если и не знала, то все равно говорила. — Милый, ты уже знаешь, что у меня некоторые...трудности сейчас и пока что ты не можешь оставаться дома. А здесь о тебе как следует позаботятся... — Трудности? А это что-то вроде лагеря? Или интерната? А я надолго здесь? Мне можно будет домой приходить? Ты же скоро меня заберешь? Мне скоро в школу, а до нее далеко. Как я буду ходить в школу, ма… — она резко дернула меня за плечи, да так, что мне стало больно, заставляя замолчать. Мама удручённо склонила голову вниз настолько, что мне была видна только ее макушка. — Хватит!..хватит задавать так много вопросов, Осаму, — мама подняла голову и очень криво, натянуто улыбнулась, глубоко вздыхая. Лара подтолкнула ко мне сумку. — Ты скоро все поймешь. Сначала ты, конечно, будешь на меня очень обижен, но потом поймешь, что так надо было. Веди себя хорошо, милый.       Я правда пытался осознать, что она имела в виду. Но в голову словно затолкали ваты, мешая шестерёнкам крутиться. Мыслей было одновременно много и нисколько, ерунда какая-то. Только я собирался ей что-то ответить, как сзади послышался лязг цепей, заставляя меня невольно обернуться. Старик с тростью снимал замок, глядя своими темными уставшими глазами на меня. Да так спокойно, обыденно, будто каждый день на пороге видит мальчика с сумкой и мамой. Точно, мама!       Не успел я произнести и слова, хотя бы повернуться, как дверь стоящего рядом автомобиля хлопнула. Меня охватила паника, она разрывала все нутро, проникая глубже и глубже, сжимая лёгкие и сердце в свои тиски, заставляя колени трястись. Стоило водителю нажать на газ и тронуться, я рванул за машиной как заведённый, слыша за спиной громкое ворчание старика. Я глотал носом и ртом выхлопные газы, бежал из-за всех сил. Волосы и футболка тут же взмокли на жаре, пока я старался нагнать эту чертову тарантайку. Я не мог лишиться и мамы! Она последнее, что есть у меня!       Но вот она становится все дальше и дальше.       И дальше.       Пока я не спотыкаюсь. Падаю лицом в горячий асфальт, прокатившись кубарем пару метров, кроме этого ещё содрав кожу рук и ног. Сразу приподнявшись на локтях, не чувствуя жара земли и пульсирующих ссадин, я почти истерично старался высмотреть столь значимую тогда для меня машину, но вдалеке виднелось лишь едва заметное пятно, что удалялось, пока совсем не исчезло.       Тогда я и понял, что остался совсем один. Вообще. У меня не было родственников или взрослых, кто мог бы приютить. Отец давно погиб, единственная близкая мне учительница тоже умерла, теперь и мать меня бросила.       Это был первый и последний раз, когда я так кричал. Кричал забывшись, и ничего не понимая, не слыша собственного голоса, задыхаясь и захлёбываясь в накатившей истерике. Я не понимал, почему мир так не справедлив. Не знал, почему это случилось именно со мной. Было ужасно больно осознавать, что ты действительно никому не нужен. Что тебя выбросили на помойку как котенка, надеясь на твою смерть в горе мусора.       Я уже не помнил, сколько времени прошло перед тем, как тот старик доковылял до меня, как поднял на ноги, хлопал по щекам и как привел к огромным ржавым воротам, волоча мою сумку по земле. Зато та синяя табличка, висевшая рядом с входными дверьми, въелась едким пятном в моем мозгу, словно эти слова выжгли в подкорке.

Табличка гласила: «МБОУ для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей.

Детский дом №2».