Артхаус

Когда б на то случилась ваша воля, Гореть бы, верно, мне на медленном огне. Вы ненавидите меня до боли — И это весело вдвойне, и это весело вдвойне. (Канцлер Ги — R.R.)

Они оба разбиты. Физически целы, но морально истерзаны напрочь. Сломали к хуям друг другу психику, разорвали душу на миллионы мелких обрывков, убили свои размеренные, спокойные жизни, где они не были знакомы и могли нормально жить. Какого чёрта они вообще когда-то пересеклись? Им бы жить и жить спокойно — нет же… А теперь они — словно герои Магритта или Дали. Или какого-то блядского артхаусного фильма, где смешались сюрреализм, психоделика и совершенно дебильная задумка режиссёра с претензией на оригинальность и бесконечным хронометражем без малейшего намёка на финал. Макеев вечерами выпускает наружу эмоции, забрасывая на льду шайбы в ворота, когда во дворце практически никого уже нет. Отличная эмоциональная разрядка, после которой становится хоть немного легче. В очередной раз пытается «собрать» себя, восстановить свой прежний мир, который давно уже разлетелся в пыль. И хотя он понимает, что это всё равно, что пытаться склеить уже несколько раз склеенную вазу, иначе он не может. Ни о чём сейчас не думать. Ни о чём. Главное — ни о ком. Клюшка в руке. Сжатые зубы. Прицел. Удар. Шайба летит в ворота. Следующая… Увлечённый Макеев не подозревает, что Казанцев каждый вечер приходит на площадку и молча за ним наблюдает. Стоит на верхнем ряду, в вип-зоне. Напряжённое замирание, тяжёлое молчание, звуки ударов клюшки о шайбы, скрип коньков — Казанцев к этому давно привык. Каждый чёртов вечер его проходит одинаково. Украдкой смотрит на Макеева. Едет домой. Пьёт коньяк. В какой-то момент швыряет бокал об стену, при этом громко и жутко матерясь. — Блять! Какого хуя это происходит со мной?! Бокал бьётся вдребезги. Осколки осыпаются вниз. Легче? Легче. У Макеева своё обезболивающее — у него своё. Ему хочется пойти дальше: разбить об стену собственный телефон, переколотить всю посуду в доме, все зеркала, перевернуть, в конце концов, всю квартиру вверх дном! Но сил на это уже почему-то нет. Остаётся лишь шептать сквозь зубы «ненавижу». — Макеев, я тебя ненавижу. Они действительно друг друга ненавидят. До боли, до бессонных ночей, до срыва голоса во время очередной ругани. Ненавидят за то, что с относительно недавних пор не представляют своё существование друг без друга. Правильный Макеев и неправильный Казанцев. Несовместимость во всех смыслах. Но тянет друг к другу, будто они намагничены. Вот какого чёрта им обоим надо? Два придурка, которые что-то себе придумали и свято в это верят, при этом тут же всё это отрицая, стараясь себе внушить, что между ними невозможно ничего, кроме взаимной неприязни. Логика? Её здесь нет и не может быть. Трэшовый психодел, наркотический бред — вот это да. Страна Чудес, блять. Только вместо Алисы и Шляпника — они. Казанцеву кажется, что если убрать Макеева из «Медведей», его жизнь наконец-то снова стабилизируется. И он вроде бы готов. Но при этом не позволяет Романенко не то что подставлять Макеева, а даже говорить гадости о нём. Никогда. — Ты, Юрик, ему даже в подмётки не годишься. Макеев уверен, что Казанцев любит исключительно деньги, ради которых он пойдёт по головам. Не пойдёт — помчится словно локомотив. Он всегда таких презирал. Тогда почему он, вопреки своим убеждениям, принципам и здравому смыслу, так на нём помешан? Почему Макеев пошёл к нему перед его уходом из клуба? Почему ему, блять, так хотелось его увидеть? Взгляды встретились. Одинаковые. Упрямые, серьёзные и… безрадостные. Воздух вокруг них, казалось, наэлектризован. — Ну и сволочь же ты, Вадим Юрьевич. Казанцеву эти слова как ножом по сердцу. Да, он другого не ждал. Да, его можно назвать сволочью. Макеев прав. Как всегда. Но почему тогда внутри всё заледенело и очень больно что-то скручивается? Впрочем, Казанцев умеет держать лицо. Откуда-то находятся силы на ответ. — Двойные стандарты. Давай не будем. Макеев молчит, но продолжает упрямо смотреть. Казанцев с трудом отводит от него взгляд. Его карие глаза. Желваки на скулах. До чего же этот вредный белопальтовый лицемер ему стал родным! Когда, зачем, почему, почему именно он?! Быстрым шагом Казанцев покидает кабинет. Может, оно и к лучшему. Скорее уйдёт — скорее забудет. Так думает и Макеев. Хотя вряд ли. Вновь состоявшаяся вскоре встреча. Для Макеева так внезапно увидеть его снова, ещё и на такой должности в региональной федерации — шок. Казанцев с удовольствием это подметил, стараясь при этом прогнать то странное чувство, от которого, он думал, уже избавился. Хер там. Всё тот же Макеев. Всё те же эмоции. Всё то же желание напиться и разнести всё в хлам после их разговора. — Что там у нас с клубом «Медведи»? — Нет больше такого клуба. — Кто сказал? — Я сказал. Оба пытаются острить, старательно показывая, как им плевать друг на друга, что связывают их только хоккейные дела. Пытаются задеть, кольнуть, вывести на эмоции. Но оба терпят провал. Казанцев по своему обыкновению иронизирует, Макеев по своему обыкновению сух, деловит и равнодушен. — Как вы оказались в этом кресле? — Ты не поверишь! Вошёл ногами через эту дверь и сел! Сегодня ничья. А дальше — эмоций хоть отбавляй. Искры, витавшие между ними с момента знакомства, стали молниями. И они всё в том же блядском артхаусном фильме с отсутствием финала.

Вы столь близки — и это так опасно, Но разум, верно, утонул в «Дурной крови». Вы ненавидите меня так страстно, В полшаге стоя от любви, в полшаге стоя от любви. (Канцлер Ги — R.R.)