Навеянное грёзами

Ониры сопровождали Гипноса везде, куда бы ни направился белокрылый бог. Вились вокруг, хватались за полы одежд и поглядывали по сторонам с внимательностью птиц, готовые по первому жесту отца сорваться с места и проникнуть в чужой сон. Только там, во снах, они могли ощутить себя живыми, настоящими, стоило же грезящему проснуться — и вновь ониры становились даже не тенями себя — воспоминаниями о себе, ещё более эфемерными, чем потоки света. Вне снов их и не видел никто, кроме Гипноса, да и сам он едва ли мог различать свои порождения. — Ты хоть помнишь, сколько их у тебя? — однажды спросил мрачный Танат, угадывая, что брат вновь окружён невидимым сонмом сновидений. Гипнос тогда улыбнулся, как бы извиняясь. — Я не знаю таких чисел. Не лучший из меня отец, правда? Он один мог упрекать себя, потому что ни один из сыновей не посмел бы сказать ему нечто подобное: вся их жизнь зависела от Гипноса. Разве могло сущее признать, что Хаос — дурной родитель, коль само оно лишь в мире, из Хаоса вышедшем, могло считать себя живым и разумным? Среди ониров были и особенно одарённые. Их облики оставались запечатлёнными в памяти грезящего, и даже вынудить человека прервать сон было в их силах. Большая слава ходила о Морфее, первенце Гипноса. Для людей он был подателем благих и пророческих снов, а для ониров — покровителем, достойным почтения. Для Гипноса — верным товарищем в мире снов. Их странно было видеть вместе: отец с лицом и телом юноши и сын со статью взрослого мужчины. Во снах Морфей обретал плоть и кровь, великой силой мог изменять сновидение одним лишь взмахом руки, наполнял оболочку, созданную Гипносом, цветом и звуками, мешал образы и вёл грезящего сюрреалистичными дорогами — а Гипнос оставался прежним, слегка не от мира сего. Такова участь того, кто принадлежал разом двум мирам. Сон заканчивался — и Морфей сливался с прочими онирами, бестелесный, безголосый, бесформенный. Были и те, кто, входя в сон, оборачивался кошмарами или фантасмагоричными картинами. Гипнос предпочитал не препятствовать им: всё же власть имели они лишь до тех пор, пока существовал хрупкий мир снов. Но видя, как воспоминания о дурных снах порой оставались с людьми на долгие годы, Гипнос останавливал насылающего кошмары Икела или оборачивающегося ложными видениями Фантаса, когда те уж слишком увлекались жестоким и причудливым снотворчеством и забывали о наставлениях отца. Для детей своих Гипнос установил одно лишь правило: чтобы сны никогда не прорывались в реальность. Иначе чем реальность будет отличаться от сна?