Рядом с богом тогда все можно....

В той или иной степени все люди глупые. Это невозможно понять по оценкам в школе или зачётам в институте, зато очень легко определить при обычном разговоре. И именно поэтому Достоевский и не любит людей. Человеческая глупость раздражает настолько, что приходится сдерживаться, лишь бы не накричать или ещё чего хуже. Вот только кажется, что с каждым днём эти самые люди придумывали новый способ вывести Фёдора из себя, считая себя достаточно умными, чтобы заговорить с ним о какой-либо насущной проблеме, в которой они разбирались лишь поверхностно. Именно поэтому круг общения Фёдора был столь маленьким, что хватило бы и пальцев одной руки, чтобы пересчитать всех, с кем тот может разговаривать больше пяти минут и не испытывать злости или раздражения. Проблема этого круга заключалась лишь в том, что людей в ней сложно было назвать умными, ведь они скорее обезумевшие. Сумашедшие. Совершенно отбитые люди, чьи действия было крайне сложно предугадать. Опасно ли это? Разумеется. Боялся ли этого Достоевский? Разумеется нет. Его манила эта неизвестность, это чувство, когда следующий ход человека может быть совершенно не таким, каким себе представлял Фёдор. Хотя, конечно, дело тут в том, что и сам он в какой-то степени безумен. Безумный гений, что без особых усилий может прочитать человека как открытую книгу, а после вертеть им так, как ему будет угодно и забавы ради называть себя то Богом, то Божьей десницей, то ещё кем-то. И если бог действительно есть, то Фёдору его жалко, ведь тому наверняка безумно скучно. Наверное, скука это отличный ответ на вопрос любого атеиста «если бог есть, то почему войны до сих пор идут, люди умирают, существуют смертельные болезни и всё в таком духе?» Скука вещь действительно сильная, а именно поэтому Достоевский мечтает от неё избавиться. Он мечтает найти кого-то, кто будет наравне с ним, кто сможет просчитать и его ходы, в будущем обернув их против самого же Фёдора. Как бы то ни было, он всегда хотел настоящей борьбы умов с кем-то равным, ведь за всю жизнь он таких людей не встречал. Осаму Дазай. Странный человек, который вроде и мечтает о самоубийстве, но так до сих пор и не умер. Он превосходно прячет свой ум за маской шута, пользуясь тем, что его не воспринимают всерьёз. Иногда это обидно, но смешить людей и не боятся быть отвергнутым из-за своего гения слишком уж хорошая перспектива. Да и близкие люди знают, что каким бы Осаму не был распиздяем, он всегда выходит сухим из воды, особо не напрягаясь. И пусть он этого не хотел признавать, но желание найти такого же умного человека было слишком велико. Многим гениям действительно одиноко в этой жизни и с этим ничего не поделаешь. Разве что попытаешься как-то скрасить их скуку, но без хитростей тут никак не обойтись. Но повторюсь, читать людей как открытую книгу безумно скучно, а со временем к каждой такой книге пропадает любой интерес. Секреты? Стоит Дазаю захотеть и он обязательно всё узнаёт. Преступление? Посмотрев повнимательнее и выстрив в голове логическую цепочку, можно много понять, а дальше уже не его работа. Безумцы, чьи действия понять невозможно? Звучит куда интереснее, чем самая сложная загадка, которую когда-либо давали Осаму и которую он решил слишком уж быстро. Два таких похожих и одновременно таких разных человека. Пока Фёдор страдает от своего ума, считая каждого человека глупцом, Дазай же наслаждается последствиями своей игры на публику, пусть сама эта игра и не приносит столько же удовольствия. Разные мотивы не позволяли им пересекаться раньше, а действия были продуманы до мелочей, что даже случайную встречу сводилл на нет. Вот только что поделать, если каждому из них нужен был человек, что будет так похож, но в точно такой же степени и различен. Кажется, сама судьба или сам бог решил, что они обязаны встретиться. Встретиться и понять всё с первого взгляда, ведь для них это слишком очевидно. Точно такой за гений стоит напротив, наведя дуло пистолета на человека напротив. Оба понимают, что стрелять никто не станет, но догадки проверить надо. Все-таки иногда глупцы неплохо притворяются гениями. — Йоуёсётоп, еёктугйуёмэоп мй уь нёоа рпойнбёщэ*, — говорит Фёдор, улыбнувшись лишь уголками губ. Жаль только, что мягкий знак пришлось так и проговорить, хотя Осаму наверняка бы понял и без этого. слишком уж простой шифр, но понять это бывает сложно. Впрочем, ожидания оправдались и на губах Дазая появилась довольная улыбка. Игра началась. — 5-1, 33 5-6-11-19-20-3-10-20-6-13-30-15-16 20-6-2-33 17-16-15-10-14-1-32**, — проговаривает самоубийца, наслаждаясь этим моментом. Федор не выстрелит, но вот человек за спиной Осаму вполне мог это сделать. Но оружие у того странное, похожее на пистолет, но внутри явно не патроны. — Просто чудно. Кажется, все мои молитвы были не напрасны. Осаму Дазай, верно? Что ты тут ищешь? неужели наши цели совпадают? — впервые за всю жизнь Федор чувствовал такой интерес к человеку, который на первый взгляд выглядел как обычный шут. Такое амплуа явно шло этому шатену с наглой улыбкой. который. кажется, заинтересовался происходящим не меньше. — Кто я такой, чтобы посвящать тебя в свои планы? впрочем, ты и так уже их знаешь. Лучше скажи, что за человек за моей спиной? Уверен, у него очень интересное оружие, пусть убить оно и не может. — У тебя шрамы от порезов под бинтами? — игнорирует он чужой вопрос, решая уталить собственный интерес. — У тебя уши без шапки мерзнут? — кажется, еще немного и эта игра на интерес перерастет во что-то ужасное. но это никого не волнует. — Юрцжгна, змр мэрц убыц прхтлм, змр мд оянфодэяъжг эяжц пуясд? ***- спрашивает Осаму, прекрасно понимая возможное чужое увиливание от вопроса о человеке за спиной. — Нет, — улыбка Федора становится пугающей и за этим явно скрывается что-то нехорошее, — Пж граую. Уфтвъпр нкъю фр, щфр фэ йвкпфжтжурдвн ожпб****, — с нескрываемым восхищением проговаривает Федор, моргнув дважды. Очередной знак своим людям. Дазай это понимает, но сделать ничего не успевает. Пуля летит ему в спину, но как уже говорилось, это был не патрон. Пистолет с транквилизатором. Каким бы ожидаемым не был такой исход, никогда нельзя предугадать в какой момент случится выстрел в спину. Ровно так же, как и нельзя предугадать дальнейшие действия человека, который несмотря на свою худобу, без особых проблем поднимает Осаму на руки, пока тот не в силах сопротивляться. Приходит в себя Дазай в незнакомом месте, которое сложно описать. Маленькая комната, вроде как ванная, вот только почему-то он лежит на кровати, пока его изучающий взгляд бегает по комнате. Неприятные белые стены и пол выглядят по-больничному, белоснежная ванна с высокими бортиками, что так выделяется пусть все вокруг и было в таких же тонах. пусть и более грязных. Раковина по цвету никак не отличалась от стен, а значит вряд ли играла большое значение в этом всем. На стенах виднелись различные картины известных художников: Ван Гог, Пикассо, Микеланджело, Клод Моне, Эдвард Мунк и Сальвадор Дали. Странное место, которое вызывает одновременно и тревогу, и умиротворение, желание как можно скорее покинуть это место и точно такое же желание остаться тут подольше, с любопытством оглядеть каждый уголок. Столь противоречивая комната, что сразу становится понятно, что выбирал ее Достоевский, чьи мотивы были неизвестны, а узнать их казалось невозможным. Но раз Дазай здесть, то он наверняка о них узнает. Скоро, очень скоро. Где-то в голове он ищет план побега отсюда, пока сердце стучит с такой скоростью, что кажется, сейчас разорвется. Удивительно было лишь то, что ему не страшно. Наверное, это чувство можно назвать предвкушением. Или интересом. Настолько больным интересом, что чувство самосохранения притупилось, а встреча с Федором ожидалась в той же степени, что и встреча со старым другом, встретиться с которым не выходило годами. Ноги Осаму были связаны вместе и от них можно было увидеть веревку, что шла прямо к бортику кровати, фиксируя его так, чтобы Дазай не мог двигать ими, словно гусеница. Руки же были разведены в стороны и привязаны к разным концам спинки кровати, совершенно лишая того способности сделать что-либо, кроме как двигать кистями или шевелить пальцами. В голове невольно проскочила мысль, что это слишком уж похоже на распятие. Жаль лишь, что Дазай не верит в бога, иначе счел бы это за слишком уж странный и изысканный комплимент. Помимо этого, шатен лежал явно не в своей одежде. Выше пояса на нем не было абсолютно ничего, кроме бинтов, что местами покрылись небольшими кровавыми пятнами. Видимо, несли его сюда не столь аккуратно, как он рассчитывал. Внизу же, вместо привычных бежевых брюк, были огромные белые штаны, что кажется, весели на одном лишь добром слове. Осаму уверен, что если бы он поднял ногу, то штанина бы с легкость упала, оголяя ее полностью, но проверить свою догадку возможным не было. — Нравится? — тихий голос звучит со стороны ванны, а после от туда показывается бледная рука, которая опирается о бортик, чтобы помочь встать своему обладателю. Осаму внимательно смотрит за этим и видит человека, которого ожидал тут больше всего. Он ждал его даже больше, чем какой-либо помощи от своих коллег, которые явно заметели пропажу. Фёдор Достоевский. Русский демон. Злой гений. Встреча явно будет интересной. Достоевский тоже был не в своей одежде, что стало заметно лишь тогда, когда тот вылез из своего укрытия окончательно. Черные брюки, которые выглядели как часть дорогого официального костюма, вот только сверху огромная чёрная футболка совершенно не вписывалась в этот образ. Волосы выглядели запутаными и неряшливо лежали во всё стороны, доказывая, что на собственный внешний вид Фёдору всё равно. — Расскажешь, что задумал? — первым начинает диалог Дазай, неотрывно смотря на человека напротив. — Неужели не догадываешься? — на губах Фёдора появляется неприятная улыбка, которую Осаму успешно игнорирует. — Понятия не имею, — отвечает тот и шевелит руками от дурной привычки ими разводить, — Кажется, сейчас я выгляжу как дешёвая пародия на Христа. Да и ванная выглядит странно. Быть может, все-таки посвятишь меня в свои планы? Фёдор лишь хмыкает, делая шаг, чтобы окончательно выйти из ванны и подойти ближе к Дазаю. Взгляд у русского был слишком уж странный. Кажется, эмоций там было слишком уж много. Счастье, любопытство, азарт и страх. Хотя в таком положении бояться должен Осаму. Достоевский, оскалившись, голыми руками порвал штаны Осаму на бёдрах, самыми кончиками пальцев проводя по открывшейся бледной коже. На закрытых участках тела Дазай выглядел слишком уж бледным, хотя обычно такое говорят по отношению к самому Фёдору. Но тот скорее болезненно-белого цвета, в то время пока человек перед ним выглядел вполне здорова, пусть и только в физическом плане. — Чтож, думаю, ты можешь кое-что знать, — спокойно говорит Фёдор и наклонился, чтобы достать из-под кровати пару шприцов, наполненных странной жидкостью. В груди Дазая неприятно защипала тревога, но откровенного страха всё ещё не было, — Умных людей я не встречал нигде. В России люди с мозгами предпочитают заливать в себя алкоголь или балуются наркотиками, от чего поговорить с ними невозможно, ведь те просто убегают от этого. Странно сложилось, что у гениев всегда много проблем, не правда ли? — спрашивает Достоевский, вкалывая первый шприц в ногу Дазаю. Сложно сказать что это, но кажется, что-то вроде обезболивающего, — В Японии же ситуация тоже не из лучших. А я так устал от человеческой глупости. Ты же должен меня понять, не правда ли? — вопрос звучит откровенно издевательским, а первый шприц отлетает в сторону, после чего второй входит уже во вторую ногу, явно подготавливая Дазая к чему-то, — Знаешь, я не всегда верил в Бога. Мне нравятся более научные объяснения всего этого мира, но в какой-то момент мне начало казаться, что только Господь сможет помочь мне справиться с моём скукой. Третий шприц вошёл в живот, вот только Осаму не чувствовал боли. Видимо, лекарство из первой инъекции начало действовать. — Я был удивлён, когда впервые увидел тебя. Нет, серьёзно. Ты прекрасен, Осаму. Прекрасен в своей наигранной посредственности, прекрасен со своими шрамами и травмами. Прекрасен с этим слишком уж споконым взглядом, хотя тебя похитили и накачали обезболивающим, а сам ты лежишь в самой странной позе в не менее странной комнате. Серьёзно не боишься? Очаровательно, — по глазам можно было заметить, что Фёдор действительно очарован. В его руках буквально ниоткуда появляется скальпель и оказывается прямо перед глазами Дазая, покачиваясь из стороны в сторону и кажется, приближаясь ещё ближе. — Ах, кажется, я понял в чем наша проблема, мой милый мальчик. Просчитывать ходы друг друга сложно и это интересно. Вот только именно поэтому в твоих глазах лишь усмешка. Ты знаешь, что больно не будет, правда же? — спрашивает Достоевский, совершенно невесомо проводя кончиком скальпеля по чужим губам, оставляя ровный порез, из которого сразу же полилась тонкая струйка крови. Сложно сказать, что это вызвало хоть какую-нибудь боль, но неприятные ощущения все-таки появились, заставляя Осаму слизать кровь со своих губ, недовольно поморщившись. Вкус крови, кажется, великолепно подходил под ауру этого места, но все-таки хотелось понять, для чего он здесь. — Ты так и не ответил, — напоминает он, позволяя тонкой Красной струйке потечь вниз, прямо на белый матрас. — Точно-точно, — улыбается Фёдор и, наклонившись, проводит пальцами по подбородку Дазая, окрашивая его в красный, — Тебе идёт этот цвет. Холодные губы накрывают чужие и расплываются в довольной улыбки, чувствуя металлический вкус. Поцелуй получается странным, смазанным и как будто нереальным, но никто не возражал. Кажется, это действительно что-то невозможное. — А ты еще лучше, чем я думал, Осаму, — выдыхает Федор и, отстранившись, делает небольшой надрез скальпелем уже на бедре Дазая, с интересом разглядывая то, как кровь начала стекать на белые штаны, окрашивая их. В сиреневых глазах лишь на мгновение промелькнул нездоровый огонек, а следом появился азарт, который сразу же вылился в очередной порез, вот только уже на другой ноге Осаму, окрашивая в кроваво-красный цвет и вторую ногу, — Все еще не догадываешься, зачем ты мне? — Догадываюсь, вот только все не понимаю зачем. Или у тебя на Родине так принято знакомиться? — на губах усмешка, а вместо былой уверенности и любопытства в глазах уже замешательство и некоторое недовольство. Дазай прекрасно чувствовал, как прохладный металл входит и разрезает его тёплую плоть, вот только, к его же счастью, боли не было совершенно. Лишь неприятное и слишком уж знакомое ощущение, после которого на разных частях тела остаются шрамы, а в памяти то и дело мелькают воспоминания об их появлении. Наверное, эти следы вспоминать будет особенно странно. Он всё ещё не уверен, что именно здесь делает и почему это всё больше подходит на какое-то жертвоприношение, нежели на пытки и попытку узнать информацию или избавиться от противника. — Кажется, я слишком часто отвлекаюсь, — по-русски говорит Достоевский и со вздохом проводит лезвием скальпеля по животу Дазая, смотря как края некогда светлых брюк тоже приобретают красный оттенок. Обычно яркие и броские цвета раздражали Фёдора, но сейчас это было нечто иное. Чувство, как будто он ходит по слишком уж тонкому льду и глумится над жертвой, которая в любой момент может показать зубы и дать понять, что охотник тут явно не Достоевский. И оба это понимают, от чего терять бдительность не получается ни на мгновение. — Я жд… — договорить Дазаю не дают, а лишь грубо хватают за подбородок, поворачивая на себя и вновь целуя. Фёдор проходится языком по чужым губам, слизывая всё ещё текущую кровь и жадно улыбается. Такое каждый день не случается. — Много ли ты знаешь о Боге? — спрашивает Фёдор, отстранившись от лица Осаму, вновь обращая внимание на его ноги. Кажется, им не хватает ещё нескольких надрезов, только уже чуть глубже, — В любом случае, мне всё равно. Религия слишком странная, а в моей религии все святые страдали, представляешь? Жертвовали собой, помогали людям, делали всё, что было в их силах, но всё равно страдали. И не так важно было, физическое ли это или духовное. Наверное, именно поэтому их было достаточно много. Правда, какие-то имена известны лишь одному Господу. Грустно, не правда ли? От потерянной крови в глазах Осаму начинает темнеть, а сам он выглядит бледнее обычного. Ну просто настоящее произведение искусства, чей автор никто иной, как Фёдор Достоевский. И прозвище «демон» ему совершенно не подходит. Ровно так же, как и «ангел» или кто-то ему подобный. Он скорее, обезумевший художник, чье полотно уже не лист бумаги, а человеческое тело, пусть и совершенно не сопротивляющееся, а вместо кисти или карандаша у него обычный скальпель, достать который слишком уж просто. Наверное, не зря в этой комнате столько картин, пусть и не оригинальных, но от этого не менее красивых. Видимо, Осаму единственное оригинальное и полностью самостоятельное произведение, что нуждается лишь в небольших доработках. Штанина рвётся ещё ниже и порезы появляются уже на икрах Осаму, которые, как оказалось, боли не чувствуют тоже, смотря на то, как края одежды вновь становятся красными. Решив немного отстать от чужих ног, Фёдор вновь возвращается к животу Дазая, но в этот раз тонкая линия пореза ровно проходит вдоль всего туловища, а после, уже с особым удовольствием и аккуратностью, Достоевский начинает проводить по рёбрам с уже меньшим нажимом, начиная вырисовывать чужой скелет. Кровь тонкими струйками стекает с тела и капает на матрас небрежными пятнами, когда Достоевский наклоняется к торсу своего святого, начиная слизывать кровь языком. Удивительно, что вместо привычного отвращения даже к факту того, что чей-то язык может быть на теле другого человека, Фёдор чувствует что-то сходное с возбуждением. Глаза застилает лёгкая пелена и не уходит ровно до того момента, пока от куда-то сбоку не слышится шипение Дазая и его тяжёлое дыхание. Кровопотеря не такая уж и большая, чтобы тот умер, но пошевелиться тому явно будет сложно, а сопротивляться он не сможет совершенно. — Прекрасен, — говорит Достоевский и сначала отвязывает ноги Осаму, а после и руки, точно убеждаясь, что тот уже не в состоянии что-либо сделать. Кончиками пальцев проведя по его холодной щеке, Фёдор с удивительной лёгкостью подхватывает Дазая на руки, но лишь для того, чтобы сделать буквально два шага до ванны и положить его туда. Холодная вода из душа льётся на окровавленное тело парня, отмывая его и уже до конца окрашивая штаны в красный. Улыбка с лица русского даже не собирается уходить, а сам он аккуратно ложится сверху на Осаму, укладывая голову тому на грудь и слушая быстрое сердцебиение, которое с каждой минутой становилось лишь медленнее. Кажется, Дазай начал засыпать. Или терять сознание. Тут уже Фёдор не может точно сказать. — Спи, моё произведение искусства. Я тебе обещаю, что с этого момента можешь не ожидать от меня боли или подвоха. Уж кто-кто, а я то о тебе точно позабочусь, моё грязное искусство, — шепчет Фёдор, перебирая между пальцами каштановые мокрые волосы. Хотелось говорить и говорить, поведать Дазаю о планах и о том, что же именно он нашёл в этом суициднике, но тому явно нужен был отдых. Оставив невесомый поцелуй на щеке Осаму, Фёдор улёгся обратно ему на грудь и прикрыл глаза, тоже начиная проваливаться в сон, аккуратно обнимая Дазая одной рукой и совсем тихим шёпотом «кажется, я тебя люблю». А что будет с ними утром, когда они проснутся, это уже не так важно. Ровно так же, как и неважно, ответит ли Осаму взаимностью или нет. Наверное, не важно уже ничего.