silent execution.

Тонкие пальцы незамысловато проводят по широкой грудной клетке. Из под ресниц видны игривые огоньки, минутой раннее горящие суровой серьезностью. Когда парень упирается о край стола, крепкие руки берут за тонкую талию и приподнимают тело над землей, усаживая на заставленную алхимическими приборами поверхность. Смущенный смотритель запрокидывает голову назад, сбивчиво дыша, пока по его ноге скользит чужая ладонь, а шею опаляет горячее дыхание. Крылья подрагивают: он тает под ловкими прикосновениями, а разум плавится от резкого осознания, что это происходит наяву. Все эти нежные манипуляции, тихие слова и чуждое мужчине беспокойство. Как много вы видели опасных нечистей, заботящихся о состоянии своей потенциальной жертвы? Темная ткань одежды Амильяна вороном приземляется на пол. Сейчас никому нет дела до ее состояния после пыльных досок. Обладатель не знает куда направить свой взгляд: аметистовые хрусталики мечут с небрежно заделанных волос своего партнёра на высокий потолок, а с потолка на полочки, заставленные разного рода склянками, пока в итоге не встречается взглядом с парой прищуренных кристальных глаз. Мужчина трепетно, почти невесомо поглаживает место своего же укуса, и через считанные секунды приближается к шее. Пальцы верховного смотрителя беспокойно вцепились в сильные плечи алхимика, через ткань полосуя ногтями его кожу. Глаза распахнулись, будто только сейчас рассудок протрезвел. После той встречи парень готовил себя к любому исходу. Иногда от всех этих действий возникает очевидный вопрос: а на чем весь этот цирк держится? На крови ли? На реактивах? Деньгах? Может на взаимной иронии? Смотрители и опасная нечисть — враги, и это прописано в законах. Близость этих видов ставит на обоих представителей печать нескончаемого позора. Для смотрителей сей случай еще более болезненный, ведь помимо личного позора на твоих плечах предательство всех, кто нуждался в твоей защите. Всех тех, с кем ты бился бок о бок, избавляя город от вредителей. И сейчас, поддаваясь физической близости, все это кажется таким смешным, от чего должны наворачиваться слезы, но не наворачиваются. Не наворачиваются. "Амильян". — Амильян. Амильян, очнись. — Шимус вытирает прозрачные капельки с покрасневших щек. Не наворачиваются? Ответа мужчине не последовало. Тот, с возникшей от ситуации растерянности, не знал куда ему деться. Буквально минуту назад надзиратель тянулся к нему навстречу, поддаваясь всем изнеженным ласкам, проникновенно вслушиваясь в теплые речи; ответно обвивал руками шею и поощрял своим безмолвием. А теперь его глаза так пусты. Взор, подобный лишь неживой фарфоровой статуэтке, забытой под неизбежным течением времени. Будто в этот импульсивный момент их прокляли всевышние силы, награждая за всё, что они пока успели натворить. Хотя со всевышними силами алхимик бы поспорил. Руки, словно понимая больше, нежели их хозяин, медленно отстранились от чужого лица. В обоих страсть разгорелась явно быстрее, чем мозг успел проанализировать все затруднительные аспекты, мешающие сделать им то, чего они изначально хотели. Устранить весь белый шум, пока в интересах стоят лишь собственные тела. Как не сильно́ желание, зазрения совести так просто не заткнуть. И теперь это общие страдания. Под натиском тяжёлых мыслей Шимус и Амильян тактично избегают зрительного контакта. Амильян отворачивается. Все бы ничего, но иметь дело с опасной нечистью — самоубийство. Пригоден лишь тогда, когда есть кровь. Помнят лишь тогда, когда не ощутим ее вкус. Когда их общая тайна успела приобрести такие масштабы? Каждая встреча порождала намек на что-то большее: незатейливые жесты привлекали внимание, а загадочный антураж окутывал манящим интересом. Наглые игры слов и врожденная грубость разогревали желание ответить чем-то похожим. Все это превращалось в одну большую и непредсказуемую игру. Но теперь все иначе. Их души обнажены. По лицам можно прочитать отнюдь не всё, но многое. Было бы легче, если бы это был не Шимус. Кто угодно, но только не Шимус, в голове которого неизвестно, что творится. Даже сейчас его выражение сообщает только о поверхностных эмоциях. Доверять его инстинктам, не противиться клыкам рядом с тонкой шеей, позволять держать контроль над беззащитным телом — отвратительно. И не сказать, что алхимик был похож на тех тварей, слёгших на землю под острием священного кинжала, просто... Над этим стоит еще раз задуматься. Удивительно, что задуматься, ведь проще было бы ударить того по лицу, списывая этот порыв на профессиональную привычку. Шимус замечает неприкаянность верховного смотрителя, и едва нахмурившись, щурит свои глаза. Разделять напряженную тишину с человеком, способным одним только взмахом лишить тебя жизни — опасно. Опаснее, чем подставить себя под сильное заклинание опытного мага. Опаснее, чем стоять на краю обрыва. Ведь стоит только надобности в реактивах исчерпать себя, как тот без колебаний нанесет смертельный удар. Лидер. Лидер всех смотрителей этого города – личность, внушающая всем нечистям страх. Да что здесь скрывать? Даже коллеги боятся испытать на себе его гнев, из-за чего в рядах смотрителей всегда четкий порядок. Едва найдется замена его грозному взгляду. В одно трудно поверить: этот наболевший истребитель сидит прямо перед лицом, точно с такой же задумчивостью. Без рубашки. Мужчина хочет усмехнуться, но ни одна мышца на лице не смеет дрогнуть. Страх ли, понимание своей открытости в данную секунду, но хмурость не сходит. И он этому несомненно рад. Первым признаки жизни подаёт всё-таки Амильян, с характерным стуком каблуков приземляясь на пол. На самом деле они недолго находились в таком положении, однако под гнётом логических соображений время растянулось до неразумных пределов. — Твоей небрежности любой дурак позавидует. — Амильян поднимает свою уже нужную вещь с деревянного покрытия. — Можно было на стол положить. — Что же я раньше не догадался. — Шимус недовольно скрещивает руки на груди, наблюдая за поведением своего "посетителя". Верховный смотритель стоит к нему спиной, вновь закрывая свою оголённую кожу от чужих глаз. Затем поправляет руками слегка растрепанные, словно после сна, волосы. Наблюдая за парнем, Шимус больше ничего не говорит. Только шуршит пакетом, складывая в них нужные баночки, за которыми крылатый и приходил. Прощаются глазами, без слов, прекрасно в этом друг друга понимая. Или же наоборот? Все мысли в эту встречу были нарочито подавлены и не озвучены. В таком случае понимание остается неполным. Либо же их понимание складывается на своих же выдумках и теориях. И не сказать что глупых, ведь в остроте ума им обоим не занимать. Но можно ли без разговоров докопаться до правды?