.
20 марта 2023 г., 02:58
я вижу, как тает свет
ты восхитительна —
знают
все
море в твоих тонах — злая сеть.
ты закружила нас
в карусель
Частная старшая школа «Литтлбик», в которой провели свою юность мама Джо и Эр, с самого начала обучения в ней показалась Рене перебравшимся в Штаты экспонатом из Диснейленда. Четыре этажа стеклянных квадратов коннектились с калийфорнийским солнцем лучше не придумаешь, крыша, покрытая пушистым изумрудом — молодой травой — напоминала освежающий зеленый смузи из детства, а огромные крытые веранды, увитые бугенвиллеями и плющом, вообще заслуживали грант на самое идеальное место в Даунтауне. Еще, конечно, Рене любила коридоры «Литтлбика» — с их цветными шкафчиками, разрисованной от пола до потолка широкой стеной, где можно было самой написать что угодно, и потому что там всегда творился какой-то движ. В ее школе всегда было солнечно, светло и так свежо из-за нагромождения монстер и лимонов по углам, что единичное решение задержаться после уроков быстро переросло в привычку. Сначала рядом с Рене оставалась Ле́ти. Они вместе делали домашку и трепались о чем угодно еще несколько часов после того, как их красивый стеклянный муравейник редел, но пара лет их миленьких посиделок в итоге закончилась факапом: Лети втюхалась по самые гланды в Винса — и компанию Рене все чаще стал составлять Джон. Джон Джефферсон был капитаном команды «Литллбика» по лакроссу, клёво ваял на гитаре и собирался стать адвокатом, как и вся юридическая династия Джефферсонов. Рене часто говорила ему, что когда-нибудь они с ним окажутся по разные стороны баррикад: Рене будет сажать всяких ублюдочных сук, а Джон — их защищать. Джон смеялся, обещая, что никогда не станет защищать тех, кто этого не заслуживает. У него всегда были колючие щеки, от Джона пахло острым парфюмом с гвоздикой, а ещё он любил обниматься и мятные леденцы. Губы у него на вкус как ментол. Джон — классный чувак, но Рене до сих пор, хотя прошел почти год с их первого поцелуя, не могла сказать, что влюбилась в Джона также, как Лети любила Винса. По правде сказать, Рене только недавно перестала сопротивляться непозволительным, вовсе не подружеским мыслям о самой Лети — ради нее Рене из седьмого класса перескочила сразу в девятый. Учиться вместе с лучшей подружкой, которая на год старше, стало маниакальным желанием, а через время — удушливой необходимостью. Рене зубрила год школьной программы как чокнутая дурочка просто ради того, чтобы иметь с ней больше общего — общих, мать их, друзей, гуманитарную направленность обучения, смежные уроки, игру в теннис в развратной короткой юбке в одной с Лети команде. Боже мой, да Рене даже начала посещать классы по рисованию, хотя рисовака из нее хуже некуда… В одиннадцатом классе Рене позволила себе помечтать — просто сказочная идиотка! — что если у Лети никого не появится к тому времени, то она пригласит ее на выпускной бал. Рене никогда не сказала бы ей, почему на самом деле так поступает; соврала бы, что здесь нет никакой подоплеки, ведь они лучшие подруги, а потанцевать вместе — не преступление. Рене знала, что Лети не стала бы докапываться. О, не стала бы, нет; она бы захихикала легкомысленно, игриво и одновременно чертовски невинно. Она бы наверняка спросила, накрутив на палец прядь своих пахнущих шоколадом волос: значит, мы с тобой не будем, как Бонни и Бонни? Лети никогда бы не подумала, что быть с ней Бонни и Бонни — предел всех мечтаний для Рене. Никогда, ничего и никого она не хотела так сильно, как позволения открыто любить Лети. Любить не как подружку, черт. Уже год как все тупые розовые замки Рене треснули, развалились и с грохотом посыпались прямо на ее больную башку. Не мудрено, Рене явно была больной — просто неадекватно страдать по девушке столько времени, когда точно знаешь, что надеяться не на что. Хотя Рене, вообще-то, и не надеялась по-серьезному. Она хотела всего одного, одну-единственную вещь, которая могла быть ей доступна: пригласить Лету на чертов выпускной. И вот, сегодня тот самый чертов выпускной. Рене, не справляясь с гранитным отчаянием, безбожно давящим на грудь своим весом, сбежала на улицу — нужно было срочно схватить пару глотков свежего воздуха. Лети сейчас танцевала с Винсом медленный танец в зале, а сердце самой Рене было разодрано, как какая-нибудь грязная тряпка в самом эпицентре Комптона. Она слезливо выдохнула, задрав к небу голову. На поле для лакросса, куда Рене сбежала, было тихо и пусто. Прожектора над полем разреза́ли густоту ночи, постепенно успокаивая и Рене, застрявшую в этой тотальной несправедливости. Она была чересчур взвинчена сегодня. По-хорошему нужно было отвыкать думать о Лети в несбыточном направлении; Джет это прекрасно понимала, однако переключаться по щелчку не получалось — смотреть на идеального-парня-по-имени-Винс, тискающего легкомысленную Лети за задницу, было также невыносимо. Рене с очередным вздохом опустилась на одно из мест для болельщиков, не позаботившись о том, чтобы подотнуть под ягодицы свою короткую черную пачку, и поймала гадкий укол непривычного для нее одиночества. Вечеринка (бал?) сейчас в самом разгаре, а Рене как будто бы там совсем лишняя. Черт! Да кто только придумал все эти дурацкие влюбленности? Ненужные, бесячие, мерзкие. Фу. — О, так вот ты где пропадаешь, — внезапно вклинившийся в тихий вечер голос Джона заставил Рене вздрогнуть. Точно, Джон. Рене ведь пришла с ним и, получается, сбежала, оставив его без пары на медленный танец. — Ты теперь должна мне жалкое подобие вальса, принцесса. Что стряслось? — Извини, — вяло отозвалась Рене. Джон сел рядом с ней, забавно подтянув свои брюки за стрелки вверх; ему было жутко неудобно в этом костюме — кажется, смокинг оказался маловат, — и выглядело это как будто неуклюжий гризли надел на себя человеческие бриджи. — Ты в порядке? — Не могу смотреть на… тех двоих, — закусив губу, призналась Рене. — Немножко осталось, — сразу поняв, о ком она, успокаивающе ответил Джон. Он обнял ее за плечо, намекнув, что Рене может опереться на него, и она сделала это с некоторым облегчением. Рядом с Джоном она чувствовала себя хрустальной вазой, хотя сама была высокой и сильной — Рене старалась много тренироваться, чтобы тонкому от природы телу добавить этих-самых-сил. — Хочешь просидеть здесь всю вечеринку? — Только тот момент, когда Лети с Винсом выберут королем и королевой бала, — усмехнулась Рене. — И они уедут развлекаться дальше. — Ты так уверена в этом. — Джон мягко поцеловал ее в висок. — Мы можем… знаешь, если тебе хочется побыть с ней, мы можем позвать их отметить вместе. — Зачем? — повернувшись к Джону, спросила Рене. Она положила руку ему на ногу и склонила голову, слегка прищурившись. — Я не одобряю групповушки, Джефферсон… — Очень жаль, — засмеялся он, — но я вообще-то не имел в виду ничего такого. Не то чтобы я, конечно, сомневался в своих возможностях… Его добродушный смех действовал на Рене умиротворяюще. Большой, смешной и очаровательный плюшевый мишка, которого все хотят… Белый свет прожекторов падал на одну сторону его лица, делая его слишком взрослым. Улыбнувшись, Рене обхватила его щеки ладонями и накрыла его губы своими. Мятные и умелые, они ассоциировались с чем-то безоговорочно родным для нее. Внутри все отвлеченно взметнулось вверх, когда Джон опустил руку на ее талию. Рене первая проникла языком в его рот, вытолкнув лишний воздух из лёгких. С каждым настойчивым движением, скользящим по ее языку, в груди стучало все громче, отдаваясь тугой затянутостью внизу ее живота. Может, так было неправильно, но способ переключать сердце на тело обычно работал лучше бесплодных попыток в самообладание. Рене была честна с Джоном. Она довольно рано после их первого поцелуя начала позволять прикасаться к себе интимнее, и совсем не считала, что предает этим Лети. Лети нравились только парни. Рене возбуждали и парни, и девушки… Точнее, одна Лети, и поэтому, наверное, быть с другой девушкой у Рене не получилось бы, пока она играла роль влюбленной дурочки для одной из них. Впрочем, с Джоном они тоже все еще не пересекли ту самую границу. Рене с искушённым озорством прикусила его нижнюю, несильно потянув на себя; Джон подался вперёд, будто бы сражаясь за первенство. С каждой секундой между ног вибрировало все сильнее, и чем ближе Джон был к ней, тем надёжнее она укреплялась в своем намерении эту границу пересечь. На выпускном многие на это решались. Рене, как и остальные, ориентировалась на символизм. — Пойдем в нашу раздевалку… — задыхаясь, попросила Рене. Ровно в тот момент рука Джона нырнула под ее юбку, под белье, выученным движением раздвигая половые губы и касаясь пальцами налитого кровью клитора. — Боже, — прошипела она, вцепившись ему в запястье. Жар взметнулся вверх, к самой шее, и поцелуй Джона обжег кожу на ней как ментоловая конфета. — Здесь даже интереснее… — Мне нравится такая вечеринка. Рене опустила голову, сбито дыша. Кипяток бурлил в каждой клеточке ее кожи, резко сменяясь холодом; она нащупала его пах и чуть сжала твердеющий под брюками член. — Не надо, я запачкаю долбаные штаны, — возбужденно прорычал Джон, и Рене засмеялась, откинув голову. — Ты права, в раздевалке проще… Но… знаешь… — он защекотал ее шею кончиком носа, вызывая новый табун мурашек; когда ее возбуждение позволило сделать это плавно, он скользнул в нее двумя пальцами, и Рене с протяжным стоном подалась бедрами вперед, — как-то неправильно бросать уже начатое…* * *
Смех Рене от щекочущих поцелуев наполнял холл ветренностью; плелся по стенам от пола до самого потолка. Под ее каблуками валялись цветные шарики с конфетти, тусклые лампы жадничали энергию; из зала на третьем доносились голоса и ритмичная музыка, словно сама цветущая юность хуманизировалась и зажгла самое сердце «Литтлбика». Джон рассказывал очередную байку, прерываясь на то, чтобы оставить невидимый отпечаток губ на ее ладони, а иногда — коридор был дьявольски длинным — останавливался, чтобы придавить Рене к стене и оставить на открытой шее однозначный след своего присутствия. Рене больше не интересовало, как она объяснит это мамам; сегодня в ее голове все тормоза уже спущены. Они с Джоном все никак не могли добраться до раздевалки. Возвращаться на вечеринку, чтобы глотать пунш, обсуждать прошедшие годы с остальными и делиться планами на жизнь, казалось безумно скучной идеей по сравнению с изначальной. — Рене! Э-э-й, принцесса, ты где-то тут? — звонкий оклик раздался совсем недалеко и оторвал Рене от Джона, мгновенно разлепив их сцепленные руки. Лети вышла из-за угла в своем ослепительном платье; белое, как снег, оно оттеняло ее смуглую кожу, соблазнительно бликуя под светом ламп. Рене поймала себя на том, что снова почти пристально разглядывает ее, но тогда Джон снова взял ее за руку. Его улыбка и дернувшаяся в намеке бровь была пропитана немой просьбой очнуться. — Ой, вы вместе… Простите, не хотела мешать, — очаровательно улыбнулась Лети, так, что Рене невольно задержала дыхание. Она остановилась совсем близко. — Сейчас будут выбирать короля и королеву. Может, это будете вы… — склонила голову она, подмигнув. — Ага, на танцполе весь вечер сладенько обжимались вы, а выберут нас, — с доброй усмешкой хмыкнул Джон. — Ну, это неважно, — смущенно отмахнулась Лети и тут же эмоционально вцепилась Рене в руку. Ее темные глаза, как омуты, поблескивали в тени. Именно так выглядят омуты, в которые хочется нырнуть; омуты, где в последствии сталкиваешься с десятками чертей и, знакомясь, оказываешься совершенно не против остаться с ними подольше. — Я так хочу, чтобы ты была там в этот момент. Вы оба, — исправилась Лети, заметив шуточную гримасу Джона. — Вернемся в зал? — Видимо, замешательство на лице Рене не осталось без внимания, потому что после Лета тихо добавила: — Я хочу поговорить с тобой… — Хорошо. Ладно, — сдалась Рене. Она услышала смешок Джона за спиной и несильно двинула ему локтем между ребер, чтобы заткнулся. — Пойдем смотреть на королей и королев. Лета порывисто ее обняла. В груди расцвел целый букет цветов, отчего Рене смутилась и покраснела, словно стыдливая пятилетняя девочка. Черт. Ее. Подери.* * *
Ожидаемо, королем и королевой вечера объявили Лету Цастро и Винса Диксона. Директор школы назвал их «самой сладкой парочкой вечера», короновал и обнял точно счастливый отец. Бронзовая кожа Лети светилась золотом под сценическим светом. Воздушная ткань платья повторяла женственные изгибы, подчеркивала округлые бедра и полные груди; Рене смотрела на нее, завороженная, и представляла, что ее тело плавилось бы под ее языком вкусом латте и сладких сливок. Рене облизала пересохшие губы. Музыка подпитывала кислород жаром, сплетаясь со звоном бокалов и громкими аплодисментами. Джет нацепила на рот улыбку, чтобы скрыть болезненное возбуждение и ревность, ковыряющую сквозную дыру прямо в правом желудочке. На сцене Винс притянул Лети к себе за талию и поцеловал, как будто бы ему здесь какая-нибудь ебучая свадьба. Она отвернулась от этого приторного зрелища, сделав вид, что разминает затекшую шею. К ней очень вовремя подскочил официант с аномально густыми бровями и плеснул в ее бокал с пуншем чуточку убойного скотча. Это был тайный официант на их выпускном; волшебник, подливающий к юношескому веселью капельку запрещенки. Рене благодарно ему подмигнула, а он самоуверенно ляпнул в ответ какой-то банальный комплимент, добавив к нему заплесневелое «детка» в конце предложения. — Мне уже стоит переживать? — ниоткуда возник шепот Джона; он протиснулся через нескольких ребят из аналитического и прижал Рене к себе сзади, оставив приветственный поцелуй на изгибе шеи. — Как я и говорил, исход очевиден, — явно улыбнулся он, имея в виду Лету и Винса. Рене сделала глоток вишневого пунша с сюрпризом, откинув голову Джону на грудь. Он куда-то дел свой тесный пиджак, оставшись в безупречной, пропитанной гвоздикой рубашке. — Они похожи на сахарных человечков. Держишься? — Хочу уйти, — совсем развязно — прекрасно осознавая, что именно так она и звучит, — простонала Рене. Она согнула руку над головой и провела кончиками пальцев по щеке Джона. Он в ответ прижал ее к себе сильнее. Джет подумала, что, если бы не пышный фатин на ее юбке, она бы точно почувствовала, как сильно Джон тоже хочет уйти. Но воплотить это желание в жизнь снова не получилось. Джон нехотя отошёл от нее, когда король и королева собственной персоной спустились со сцены в зал (или, скорее, с небес на землю) и направились прямо к ним. Выпускников у «Литллбика» в этом году насчитывалось немного — исключительно звездное общество, будущая соль земли, — так что зал оставался достаточно просторным для обзора большую часть времени. Где-то между строк кровь прилила к лицу Рене так сильно, что она порадовалась количеству косметики на нем. Туманная завеса в голове начала густеть и двоиться. Черт, она что, пьянеет? Так быстро?.. Впрочем, Рене выбросила этот вывод из мыслей также спешно, как он пришел. Потрясающе красивая Лети с золотой диадемой на черных кудрях остановилась совсем рядом. Рене была заметно выше, так что ее взгляд то и дело ворочался в декольте Лети. Взволнованность комом застыла в горле, а затем волнами пошла ниже. Господи, ну почему Рене не могла прикоснуться к ней так, как было позволено Винсу! Этому уроду вообще разрешалось чересчур много; он этого не заслужил. И королём на выпускном балу быть не заслужил. В идеале у этого вечера должно было быть просто две королевы. Рене грустно дернула уголком губ. Бонни и Бонни. Могли бы быть. Но вместо этого, конечно же, на нее смотрели идеальные Лети и Винс. Такие парочки, как они, женятся сразу после школы, рожают много детей и живут счастливо до конца своих дней. У Рене не получалось сдерживать отвращение, когда она представляла, что так и будет. Вовсе не потому, что она не желала своей подруге счастья; а только потому, что на месте Винса должна была быть Рене. — Ну что, ребятки, поздравляем! — тут же начал разговор Джон, тем самым освободив Рене от груза дружеской беседы с Винсом — опьяневшая Джет вряд ли была способна на это. Джон с вполне искренней, в отличие от Рене, улыбкой пожал Винсу руку и коротко обнял Лети. — Не знаю кто как, а я за вас голосовал. Куда дальше? Махнем на яхту с остальными, или, может, вы собирались пойти в библиотеку порешать задачки по… — Анатомии, — бесцветно подсказала Рене. Лета укоризненно покачала головой. — Сравнительной! — нарочито серьезно дополнил Джон. — Да, мы собирались побыть вдвоем, ты, язва желудка, — прищурился Винс. Джон с Винсом играли в одной команде весь последний год в «Литтлбике», так что не мудрено, что, несмотря на разность характеров, эти двое неплохо ладили. По наблюдениям Рене Джон был куда спокойнее и потешнее, а вот от коротких столкновений с Винсом Диксоном у Рене кровь сворачивалась — душнила долбаный. — А вы что планируете? — Да вот никак не можем определиться, — в духе великого мыслителя выдал Джон и притянул Джет к себе за талию, дурашливо чмокнув в лоб. — Думаю, поедем слушать поучительные истории бомжей на Бродвее… Рене считает, это очень романтично. Скажи, м? — Какой же ты дурак, Джефферсон, — закатила глаза Джет и, отлепившись от него, влила в себя еще один бокал разбавленного вишневого пунша. — Вот-вот, — салютнул ей Винс. — Не поддакивай мне! — не выдержав, рявкнула ему Рене. Винс удивленно открыл рот, собираясь спросить, видимо, почему она такая злая — все как по шаблону, — но Джон снова ляпнул какую-то ересь, чем спас их от феерического столкновения интересов. Рене пропустила мимо ушей всю их дальнейшую болтовню. Она мельком взглянула на подозрительно притихшую Лету; она стояла среди парней, трепающихся о лакроссе, как неприкаянная. Она выглядела рассеянной… То есть, Лета всегда была рассеянной, но обычно болтала больше, чем все они в компании вместе взятые. Лети неловко улыбнулась и подошла к ней. Она коснулась руки Рене, отчего ее всю, с ног и до макушки, прошибло горячим паром. Джет не любила ее прикосновения. Тело Рене реагировало на них автономно: как неконтролируемый взлет сразу миллионов сентиментальных бабочек. — Помнишь, я хотела поговорить?.. — несмело спросила Лети. Рене напряженно кивнула. — Давай выйдем на балкон. Без парней. Влажный пар, заливший Рене секундой назад, сменила холодная испарина по спине. Рене уже тогда знала, что предстоящий разговор ей совсем не понравится. Лети никогда не бывала такой серьезной.* * *
— Что? — тупо моргнула Рене. — В Вашингтон? — Да, — сильно закусив нижнюю губу, ответила Лети. Она нервно прокручивала браслет на своем запястье. Рене подарила ей этот браслет на восемнадцатый день рождения — на нем был выгравирован ее почерк, три слова, имеющих колоссальное значение для Джет, не жалующей всякие нежности. — Я давно собиралась… — В Ва-шинг-тон? — по слогам повторила Рене, уточняя то, что вообще-то отлично услышала. Она не хотела этого слышать. Если бы ее слова можно было смахнуть с ресниц, как рефлекторные слезы, Рене бы уже это сделала. Тяжесть в груди стала опасно раскачиваться, формируя секундные всполохи в помутневшем небе голубых глаз. Дымчато-серый смог расплывался перед ней мерзким маревом; какие же из них Бонни и Бонни, если они не будут больше жить в одном городе? В одном штате? Всего-то, всего-то в одном штате, чтобы видеться по выходным, как всегда, ездить в конный клуб по субботам, покупать ей, этой дурацкой, глупой девчонке латте на кокосовом молоке, который нравился ей почти также сильно, как шоколадки; чтобы перебирать ее непослушные курчавые волосы, пахнущие все теми же шоколадками; слушать ее неугомонную болтовню… Отмечать вместе праздники. Они всегда отмечали их вместе. Рене заскрипела зубами. На этот раз не помогал даже свежий воздух. Казалось, она все ещё стоит в душном зале, где люто несёт дисгармонией из духов, а беззаботный диджей вместо микшера двигает ее пылающим мозгом. Она размяла шею, глубоко втягивая в себя кислород. О спокойствии не шло и речи. Не получалось у нее, не выходило, не могла Рене вот так просто выключиться; когда ей говорили что-то подобное, что-то такое вот запредельное, Рене вскипала как горячий источник. — Рене… — И когда же ты собиралась мне об этом сказать? — сквозь крепко стиснутые зубы спросила Рене. Она схватилась за ребро стеклянной перегородки до отчаянной дрожи в пальцах. — Винса, конечно, приняли туда же. Ты едешь с ним. Да? Я все правильно понимаю? — Мы будем учиться в одном колледже, — уклончиво ответила Лета. Рене порывало истерически рассмеяться; не позволял лишь ком в глотке, из-за которого черт знает как сделать даже обычный глубокий вдох. — Но я же… Я просто хочу сказать, что это не навсегда, понимаешь? Я буду приезжать домой на каникулы, как и ты, и я вернусь в ЛА как только закончу учебу. Обязательно. Я обещаю. Рене, пожалуйста, — ее голос болезненно дрогнул, — ты моя самая близкая подруга, я люблю тебя, ты же знаешь… Я очень хочу сохранить нас. Но я не могу остаться. Не могу остаться. Лета ведь прекрасно знала, всегда знала, что Рене пойдет в полицейскую академию в Бейкерсфилде — они обсуждали это ещё три года назад. С тех пор ничего не поменялось, включая то, что от Бейкерсфилда до Даунтауна полтора несчастных часа езды. Три года, целых три года Лета заливала ей, что ещё не определилась с колледжем, но клялась, что точно останется в Калифорнии. И теперь Лета собиралась свалить от нее в Вашингтон, куда из Лос-Анджелеса нужно ползти все сорок пять часов на машине — а если лететь на самолёте, то все равно не меньше шести. Я не могу остаться. — Это хрень! — почти взорвалась Рене, ощущая, как ее бесконечно повторяющееся я не могу остаться перекручивается тугим узлом вокруг ребер. — Просто чертов бред! Мы с тобой вместе всю жизнь, а ты оставляешь меня из-за гребаного придурка, которого знаешь один-единственный год. За что ты так со мной поступаешь? — не в силах удержать рвущиеся наружу эмоции, она едва смогла сохранить ровную интонацию; правда, в следующем предложении сорвалась и она — и все усилия ожидаемо покатились в ад. — Разве я… хоть раз… тебя предала? Что я делаю не так, как ты хочешь? Лета опустила печальный взгляд — разбитое стеклянное солнце — и ответила после затяжной паузы, так робко, будто бы точно знала, что, что бы она ни сказала, все это будет пустым. Бутафорией. Жалким, омерзительным оправданием. — Это решение с тобой не связано, — тихо сказала она. Рене вздрогнула, как от пощечины: очевидно же, что не связано, и незачем было это озвучивать. — Я уезжаю не потому, что ты делаешь что-то не так, а потому что я хочу быть рядом с… — Лета прикусила язык, не став произносить его имя; чувствовала, наверное, что Рене воспламенится к чертовой матери, если услышит его имя сейчас. — Пожалуйста, успокойся, я прошу тебя, — в глазах Леты, этой долбаной лицемерки, заблестели слезы. Она сделала шаг вперёд, но Рене оттолкнула ее, с трудом сдерживаясь, чтобы не двинуть ей по лицу. — Господи, ну неужели ты не можешь потерпеть это расстояние каких-то четыре года? Мы же будем видеться… созваниваться… — А этот твой ублюдок не может потерпеть «каких-то четыре года»?! — Она засмеялась этому абсурду. — Четыре года! Всего-то! Знаешь, сколько всего может случиться за четыре года? Или тебе удобнее включить дурочку и сделать вид, что ты не в курсе, как большинство студентов остаются в том же месте, где учились, потому что просто привыкают там жить? Или, может, ты не знаешь, что у Диксонов бизнес в Вашингтоне? Ты не знаешь? Правда? — Рене, я не… — она уже привычным жестом потянулась к ее руке, но больше это не срабатывало — лимит исчерпал сам себя. — Рене, послушай… — Пошла ты! — в конце концов закричала она. Гипертрофированное сожаление смешалось с шоком на милом личике Леты; глаза-омуты вспыхнули растерянностью, когда Рене гневно пихнула ее в сторону, освободив себе выход. — Пошла ты к черту, Цастро! Катись куда хочешь! — Рене! Рене выбежала в коридор, едва ощущая пол под своими ногами. Гнев и обида сбились в огромный ватный ком где-то в лёгких. Она хотела найти Джона, и всё. К черту Лету. К черту, к черту, к черту.* * *
— О, принцесса, я взял нам… — Нахрен коктейли, — зарычала Рене и решительно шагнула вперёд. Хайболы выпали у Джона из рук, когда Рене впечаталась в него, жадно целуя в губы; содержимое разлетевшихся вдребезги бокалов расползлось по полу сладкой клубничной пеной. — Я не хочу коктейли, я хочу тебя. — Ладно, — удивленно выдохнул Джон, прижав ее к стене перед их секретной раздевалкой. Она была заброшенной; там никого никогда не бывало. Джон спер ключи у своего дяди, возглавляющего «Литтлбик» последние пару лет. В самом начале, когда они с Джоном начали оставаться вдвоем за закрытой дверью, Рене пыталась считать, сколько раз это было: сначала просто запойные поцелуи в углу, чтобы никто не видел, потом она разрешила трогать себя за грудь через одежду, затем — тоже через одежду — ниже. Со временем Рене уверилась в том, что Джону можно доверять, и стала просто сбегать с ним сюда каждый раз, как только представлялась возможность. К концу двенадцатого класса уже сам черт бы запутался, если бы стал считать, сколько тягучих часов они провели в этом запыленном, по-своему антуражном месте… Здесь старые шкафчики почти полностью загораживали окна, оставляя лишь небольшую линию света над собой, а широкие лавки стояли в ряд прямо посередине длинного помещения — всё почти также, как в любой действующей раздевалке, кроме чрезмерного нагромождения шкафчиков. Ночью они тут ещё не были. Яркие фонари с улицы разрезали темное пространство яркой белой полоской; она рассеивала скудный свет достаточно, чтобы отчётливо видеть друг друга, пусть и в лёгкой тени. Именно в этом месте, пропитанном удовольствием и инстинктами, у Рене получалось оставаться в моменте. Она планировала сбежать сегодня с Джоном и без гадостных новостей — это же их последний шанс полапать друг друга в заброшенной раздевалке. Она, конечно, ожидала, что будет сосредоточена на сексе, будет волноваться перед тем, что должно случиться; но вместо этого Рене вцепилась в Джона с одним лишь желанием — поскорее заткнуть болезненные пробоины в груди, избавить себя от этого паршивого, предательского вакуума. Она целовала Джона, прижавшись к нему вплотную. Чувство нарастающего желания окутывало ее в большое теплое покрывало. Также, как и в коридоре, прилепившись друг к другу, словно ничего на свете больше неважно, они ввалились в темную раздевалку. Знакомая атмосфера уединения тут же обвернула сознание мутной плёнкой, и Рене со стоном запрокинула голову, подставив шею настойчивым поцелуям. Ее всю прошивала дрожь, когда Джон целовал ее в шею; ей нравилось, как он отдавался ей, делал то, на что Рене чувствовала себя готовой, с каждым разом всё лучше и лучше. Он никогда не настаивал попробовать что-то, вызывающее у Рене сомнения, даже самые незначительные. Хотя сегодня, может, ничто бы не вызвало у нее сомнений. Она хотела войти во взрослую жизнь на выпускном, как это было негласно принято; опустить все эти подростковые заморочки, когда боишься боли, ломаешься, как неженка, и занимаешься сексом с парнем не так, как это обычно нужно. Старшая школа уже позади — сегодня Рене будет по-настоящему взрослой девушкой. Она потянулась к пуговице на его брюках. Расстегнуть получилось с трудом; для чего только покупать брюки не своего размера? Рене играючи укусила Джона за язык. — Ауч, — он деланно нахмурился, отстранившись, — лишать меня языка очень недальновидно с твоей стороны… — Нужно… достать презервативы… — пытаясь восстановить дыхание, улыбнулась ему Рене. — В моей сумке. Джон настороженно вскинул брови. Легкомысленное выражение стерлось с лица в секунде — будто стирали ластиком. — Ты уверена, что… — Уверена, — в нетерпении перебила его Рене, — там ещё смазка должна быть. Достань сам, ты меня загораживаешь… — Может, не стоит прямо сейчас? И здесь? — Джефферсон, — раздраженно фыркнула она, — я собираюсь заняться с тобой сексом, а ты меня отговариваешь? Ты чокнутый? — Послушай, — мягко, словно она какая-нибудь непонятливая овечка, заговорил Джон; он выдохнул, оперевшись локтем о стену рядом с головой Рене и зачем-то погладил ее по щеке тыльной стороной ладони. В его взгляде плескалась такая нежность, что Рене напряглась, боясь услышать что-то очень ванильное, — я просто хочу, чтобы тебе нравилось то, что мы делаем. — Мне никогда не будет нравиться, если мы не будем этого делать, — Рене почти хныкала, боясь упустить весь настрой. — Давай, Джон. Все трахаются на выпускном. Не расстраивай меня. Долго уговаривать его не пришлось. В конце концов, Джон был влюблен в нее и ему не нравилось, когда Рене испытывала дискомфорт; его влюбленность в этих двух пунктах была несколько лишней, но с этим ничего нельзя было сделать — также, как ничего нельзя было сделать с ее дурацкой любовью к Лете. К Л-е-те. Но сегодня нельзя больше было думать об этом. Рене не станет об этом думать. Не станет. Вместо идиотских фантазий — вполне осязаемый Джон, его губы, заглушающие слова. Рене нужно было выпить больше алкоголя; приятный туман потихоньку выветривался. Пока этого не произошло полностью, она решительно вытащила уже твердый член из его белья, чуть приспустив тесную ткань. Рене никогда раньше не приходилось натягивать презерватив на такие серьезные штуковины (когда-то в детстве они с Лети нашли резинки у ее мамы в ящике и, недолго думая, запихнули в них мягкие игрушки, решив сыграть в эпидемию), так что руки у нее непослушно дрожали. В теории это действо казалось проще, а в реальности Джону пришлось выбрасывать первый, чтоб потом, с мудрой усмешкой профессионального надевателя презиков, одним движением натянуть новый. — Можно подумать, ты такой опытный… — недовольно пробурчала Рене. — Я тренировался, — примирительно улыбнулся ей Джон. Он чуть надавил большим пальцем на ее подбородок, снова целуя в губы, делясь с ней мятой и трепетом. Рене нравилось целоваться, так что она быстро перестала на него злиться. Они превращались в океаны и сливались в один где-то на стыке. Соль и сахар — и, соединившись, нечто среднее. Скоро Джон уже подхватил ее под колени, зажав между собой и стеной. Слишком большая по сравнению с пальцами твёрдость упиралась Рене между ног, прямо посередине, и разделяло их… только её белье. Изначальная решимость уже горела синим пламенем в этот момент, но отступать Рене не собиралась. Всё это глупость и мелочь — она уже взрослая, ее, черт подери, приняли в серьезную полицейскую академию и она не должна трусить от того, чего на самом деле сильно хотела… Рене крепко обвила руками горячую шею, прижавшись губами к соленому виску. Низ живота давно ныл от свинцовой тяжести, оседлавшей его; клитор почти вибрировал, отозвавшись на мимолётное прикосновение Джона, когда тот отодвигал кружево в сторону, медовым хочу. Рене не сдержала напряжённый выдох, когда Джон начал медленно проскальзывать внутрь. Ещё недавно бушующие эмоции окружили одно только застывшее ожидание, истлели, как спичка. Холодный латекс вместе с не менее холодной смазкой заставили Рене морщиться, но и то, и другое слилось с температурой их тел в считанные секунды. Вцепившись одной рукой в плечо Джона, а второй в его волосы (надеясь, что не чересчур сильно), Рене прикрыла глаза. Она тяжело дышала ему в висок. Джон бережно поддерживал ее под ягодицами и постоянно целовал в шею. Целовал, целовал и целовал… Под закрытыми веками Рене вспыхивали золотистые звёзды. Рене закусила губу, сосредоточившись на его щеке, покалывающей кожу лёгкой небритостью. Она сделала глубокий вдох, стараясь проникнуться этой его частичкой, почувствовать Джона полностью — от и до, чтобы не осталось никаких не. — Тебе больно? — с явной обеспокоенностью просипел он. Его взгляд, такой открытый и безобидный для Рене, оказался затянут туманной поволокой. — Мы можем остановиться… — Нет, — прошептала Рене, глядя в его лицо близко-близко. Она ласково погладила его по затылку. — Все хорошо. Мне хорошо с тобой. — Мне с тобой тоже. Он толкнулся глубже. Рене дернулась, ненароком прокусив губу до крови́. Она впилась ногтями Джону в плечо, мысленно постановив, что это ему такая расплата. Когда она ощутила, как кожей ягодиц касается его бедер, Рене действительно захотелось остановиться. Какая-то странная и ни на что не похожая, давящая боль расползалась по неприятно растянутому влагалищу; казалось, ещё чуть-чуть — и ее там, внизу, просто разорвет, хоть Джон и замер внутри совсем без движения. Рене зашипела. Она ожидала, что все произойдет динамичнее, а в итоге ловила ледяную испарину в ожидании новой болезненной волны. Мышцы вокруг его члена как-то самовольно стиснулись крепче, и Джон, по-прежнему стараясь не двигаться, задышал ей в шею ещё тяжелее. Рене дышала размеренно, как самая спокойная женщина в этом мире, и успокаивала себя общеизвестным фактом: ей просто нужно время, чтобы привыкнуть. Все не так плохо. И ещё тем, что так плохо будет не всегда… — Давай так, так будет лучше, — стерев со лба пот, внезапно предложил Джон. Он отошёл от стены, крепко удерживая Рене на месте, хотя она не менее надёжно обвивала его ногами. — Порядок? — Не душни, — фыркнула она. Джон с предельной осторожностью переместился на широкую лавку; лег на спину, освободив Рене в действиях. Она упёрлась коленями о твёрдую поверхность и теперь могла двигаться сама, как захочет. Она посмотрела на Джона сверху вниз и даже на секунду забыла о том, что внутри у нее чертов нарыв. Его ладони мягко улеглись ей на бедра. Рене снова закрыла глаза, накрыв его пальцы своими, и, когда боль перестала ощущаться слишком уж распирающей, медленно двинулась вверх. Мысли о Лете затмило острое возбуждение, хозяйничающее внизу ее живота; несмотря на боль, такая близость пронизывала Рене до сладких спазмов по всему телу. Смазывала окружающий мир, будто бы они лишь размытые кадры из фотошопа. Она опустила руку между ног. Рене коснулась ноющего клитора и начала неспешно двигать бёдрами; она старательно пыталась поймать нарастающую пульсацию в точке, где бились нервы, но пальцы то и дело соскальзывали вниз из-за обилия смазки. Руки Джона тем временем нащупали застёжку на ее юбке. Пышное чёрное облако слетело на пол, обнажив отодвинутое белое кружево и их первую близость. Она открыла глаза, глядя на истерично пульсирующую вену у Джона на шее. Протяжные стоны вырывались из горла Рене неконтролируемой волной, гипнотической линией звуков; она двигалась отрывисто, резко, сжимая его крепкими мышцами совершенно непроизвольно — просто не могла их расслабить. Влажные хлопки взвинчивали пылающее сознание. Откровенные вдохи и выдохи сплетались со стоящим в раздевалке полумраком в дуэт, который Рене никогда не хотела бы забывать. Она ни за что не забыла бы. Ни их с Джоном, ни «Литтлбик». Ни это место. Ее хаотичные вверх и вниз обжигали внутренности. От долбящей влагалище боли онемело, казалось, всё, но взмокшее пятно на рубашке Джона и его пальцы, сильно стиснувшие ее бедра, подначивали к очередному безумству — Рене не хотела прерывать это. Джон всегда был сдержанным. Сегодня его затянутые ремни самоконтроля давали трещину. Все длилось недолго, может, ещё пару минут; он не смотрел на нее, так что Рене просто чувствовала его усилившуюся пульсацию. Неожиданная вспышка распирающей ее боли, когда Джон дернулся, опустив Рене до са́мого основания, заставила Рене зашипеть. Она сразу же вскинула бедра вверх. Горячий латекс выскользнул из нее с блаженной лёгкостью. Рене рухнула на вспотевшего Джона с облегченным смехом и ощущением сумасшедшей сухости в горле. Она не кончила, но долгожданное чувство отсутствия члена внутри было сравнимо с чем-то вроде седьмого неба. Джон гладил ее по спине и целовал в висок. Душный воздух мешался с пылью. Смазанная тушь засохла на щеках Рене вместе со слезами как свидетельство неугасающих фантазий о Лети; фантазий, которые никогда не сбудутся. Рене не думала ни о чем.
