Гарри Поттер и темный блеск

Гарри стоял у окна своей комнаты на втором этаже и бесцельно смотрел на улицу. Он чувствовал себя усталым и больным. Дурсли не кормили его, но и работать не заставляли. Это его вполне устраивало. После событий в Министерстве магии, гибели Сириуса и разгрома кабинета Дамблдора, все чувства у Гарри притупились, и он не страдал ни от голода, ни от жажды. Хотя до воды было два шага — душевая находилась в двух метрах от двери его комнаты и не закрывалась на замок, как другие помещения. Первые признаки болезни проявились еще в школе, но он не придал этому значения. А все окружающие списали состояние парня на нервное потрясение от гибели крестного. Лишь Снейп недовольно хмурился, разглядывая Поттера при встречах на занятиях и в Большом зале. Но мало кто интересовался выражением лица зельевара, которое и в лучшие времена не отличалось веселостью. В последний день перед отъездом Снейп остановил Гарри в коридоре недалеко от портрета Полной Дамы, где мастеру зелий делать вроде было нечего, и коротко спросил: — Сколько дней вы не ели, Поттер? — Три, — безучастно ответил подросток. — Ваш шрам перестал болеть? — впился в его лицо взглядом Снейп. — Почему Вы так решили? — Вопросы задаю я! — Да, перестал, — у Гарри не было сил и желания дерзить Снейпу и хотелось, чтобы тот просто от него скорее отвязался. Зельевар покусал тонкие губы и, решившись, сунул подростку фиолу с темной жидкостью. — Это яд, сэр? — равнодушно поинтересовался Гарри. — Нет, — сдержавшись, ответил Снейп, — это твой последний шанс выжить. Если ты не выпьешь это зелье в ближайшие дни — тебе конец. — Я выкину это, как только вы отвернетесь, — прямо заявил ученик, окинув преподавателя тяжелым и мутным взглядом. — Сначала закажи себе памятник в Годриковой Лощине, Поттер, - прошипел ему в лицо зельевар. — Вы сами себе... — вспылил было Гарри, но Снейп уже уходил и продолжать беседу не собирался. Почему он именно сейчас вспомнил этот разговор? Наверное, судьба или жизненный опыт, немалый для подростка его возраста, восстали против уготованного злым умыслом конца. — Значит, памятник в Годриковой Лощине, — пробормотал Мальчик-Который-Выжил. — Что со мной происходит? Не знаю. А Снейп, сальноволосый ублюдок, похоже, знает. Или догадывается. Гарри полез в сундук и, покопавшись, вытащил фиолу. Пить или не пить, вот в чем вопрос? Пятьдесят на пятьдесят, подумал Гарри. Хотя нет, один к трем. Три за смерть и только один за жизнь. Вопрос, за какую жизнь? Стоит ли эта жизнь неотомщенных потерь — бывших и будущих? Если он останется жить — это хорошо или плохо? Если хорошо, то для кого? И если плохо, то для кого? Оставшись жить, сможет ли он отомстить всем, кто этого заслуживает? "Пока не попробуешь, не узнаешь! Хорошо, примем за основу мысль, что одна только возможность отомстить — это уже благо. Тогда надо пить эту отраву, тогда станет пятьдесят на пятьдесят..." Гарри откупорил фиолу и опрокинул в рот ее содержимое.

***

Дурсль, потеряв терпение от упрямства мальчишки, грузно поднялся на второй этаж и без стука распахнул дверь в комнату Гарри. Мальчишка лежал поперек кровати, неестественно запрокинув голову, с широко открытыми остекленевшими глазами. В его руке поблескивала пустая бутылка знакомого вида. — Петунья! — заорал Вернон дурным голосом и бросился вниз по лестнице. Через тридцать пять минут парня, упакованного в пластиковый мешок, погрузили на подъехавшую к дому труповозку. Дурсли, взопревшие от страха, давали показания полицейскому дознавателю. Следователь задумчиво крутил в руках прозрачный пакет с бутылкой внутри. — Так, — глубокомысленно изрек он, — мальчик был вам неродной? Петунья вскинулась: — Это сын моей сестры, мы относились к нему, как к родному сыну! — Да что вы? У вас вся семья пьет это лекарство на завтрак? — поинтересовался полицейский с недоброй усмешкой. — По запаху — это цианид. Может калия, или его младшего брата — натрия. Конец один — неминуемая смерть в течение нескольких мгновений. Ни обычные лекарства, ни бытовая химия не содержат этой дряни. Вопрос: где ваш племянник мог взять этот яд? Петунья широко открытыми глазами смотрела на инспектора, по-видимому, не понимая ни слова. Вернон, покосившись на жену, решил взять инициативу на себя: — Офицер, этот мальчишка водился с дурной и подозрительной компанией, — Дурсль задохнулся от волнения, перевел дух и продолжил. — Любой скажет, что он был ненормален, его выходки травмировали мою семью. Но видит Бог, я не желал ему зла! Лучший кусок в доме доставался ему, мы не скупились ни на одежду, ни на обучение, ни на расходы на его развлечения и прихоти. Мой родной сын Дадли отдавал ему самое лучшее, что дарила наша родня, ведь так, Дадлик? Дадли закивал головой с такой энергией, что у дознавателя возникло опасение, как бы она (голова) не оторвалась от жирного туловища. — Я не знаю что это — яд или наркотик, — продолжал багровый Вернон, — но моя семья никогда не держала в доме ничего подобного! — Хм, — неопределенно отозвался полицейский, — для вас он как— никак был лишним ртом. Ведь пособия Вы на него не получали? — Мы не знали, что можно получить пособие, — запищала Петунья, — а то конечно подали бы заявку.... Полицейский был старым служакой и шестым чувством «взял» ложь. Ладно, родители явно лгут. Возможно, с перепуга. Надо попробовать заарканить сосунка: — Дадли, часто ли твой кузен высмеивал тебя? — спросил дознаватель, скользнув с усмешкой взглядом по пояснице юного свидетеля. — Да я этого выродка одной левой перешибу, как Руста на прошлой неделе! — Дадли, что ты говоришь? — ужаснулась Петунья. — Не лезь не в свое дело! — пробормотал ей Вернон. «Понятно, — подумал полицейский. — Правды здесь не дождешься. Свидетелей — ноль, зацепок столько же. Может вскрытие что-то покажет». — Хорошо. Вас пригласят на опознание, тогда и поговорим.

***

Морг. Серо-стальные столы, равнодушные работники, привыкшие к людскому мясу, как мясники на бойне. Разница лишь в том, что работники бойни отправляли товар на прилавки магазинов, а работники морга — в печи крематория. — Там привезли мальца, обмой его и подготовь. — Извини, не получится, звонили из полиции и сообщили, что медэксперты запретили любые действия с телом до вскрытия, которое назначено на завтра. — Как знаешь. Закрой его простыней, потом разберемся, просто неохота разгребать, когда у него раскроется задний проход. — А сколько уже часов? — Девять. — Тогда поставь ему все, как положено, для судебно-медицинской экспертизы. — Понял, сейчас сделаю.