Пьянь

Арсений неустойчиво стоит на одной ноге в прихожей Антона. Одной рукой старается стянуть со второй ноги ботинок, а другой крепко сжимает горлышко открытой бутылки шампанского. Выходит это крайне неловко. «Перелётная цапля какая-то», — думает, глядя на эту картину, хозяин жилища, а потом задумывается, являются ли цапли перелётными птицами или то аисты? А может, журавли? Или все трое? Знания, к которым он не обращался со школьных времён, никак не желают подгружаться в мозг. Ещё бы, в четыре, блядь, утра. Вслед за этими дурацкими мыслями на фоне, в подсознании, заунывно воет Орбакайте. В небе парила перелётная птица… Антона разбудили в столь ранний час тремя звонками, визгом домофона и скрежетом дверного звонка. И у него нет никакого морального права на это жаловаться. Сам же напросился. Но и благодушному приёму данные обстоятельства не способствуют. Сам напросился, потому что ещё несколько дней назад уговорил Арсения не ехать в гостиницу, хотя знал, что тот припрётся со свадьбы, дай Бог, под утро. А затем, в обед улетит обратно в Питер, но желание хоть немного времени провести рядом пересилило. Пусть и рядом с похмельным, не выспавшимся и дышащим перегаром телом. Арсений, успешно справившись со своей задачей, встаёт на обе ноги, выдыхает и, слегка качнувшись, замирает. Что ж, ему явно требуется передышка. Ещё второй стягивать! Прищурившись, он смотрит на Антона одним глазом и, протянув руку с шампанским перед собой, безапелляционно заявляет: — Сам виноват. Антон не спорит. — Если хочешь, чтобы было быстрее, можешь помочь. Антон только хмыкает коротко, скрестив руки на груди. Сам справится. Не маленький. Пожав плечами, Арсений поворачивается боком и прислоняется спиной к стене. Отпив глоток, он блаженно закрывает глаза, уперевшись затылком и, видимо, решает так и уснуть. Стоя, в прихожей, в одном ботинке. — Говорят, в родном доме стены лечат. У тебя такие пиздатые стены, Шаст, — тянет он. — Просто охуенные. И прохладные. Он пьян. Не настолько, чтобы не соображать, но настолько, чтобы слегка покачиваться, глупо хихикать и счастливо-беспечно улыбаться. Вот. Прямо как сейчас. Согнув разутую ногу в колене, он стягивает носок и вновь делает перерыв на шампанское и отдых. А Антон стоит, молча, и чувствует, как по лицу расползается улыбка. Какое ж дурное создание. Он приехал к нему в мятом пиджаке, расстёгнутой наполовину рубашке, лохматым и с ворованным шампанским в руках, хотя ещё пару лет назад отправился бы терроризировать Матвиенко. Интересно: для него он тоже воровал бутылки с чужих свадеб? — Будешь? — Ты просто хочешь, чтобы я её подержал. — Ошибаетесь, Антон Андреевич, — тянет Арсений, отлипая от стены и делая шаг навстречу. — Я хочу, чтобы вы выпили со мной… — Чтобы меня споить, половины бутылки не хватит. Стоило стянуть ящик. — Это было бы как-то невежливо… Арсений оказывается совсем близко. Опалив лицо горячим спиртным дыханием, поднимает бутылку и почти приказным тоном заявляет: — Пей. Я хочу, чтобы ко мне сегодня грязно домогались, а трезвым ты с данной задачей, увы, не справишься. — А может, я не планировал грязные домогательства? И если бы планировал, то справился бы… Вместо ответа ему суют горлышко под подбородок, явно не желая слушать хоть какие-то возражения. — Арс… — выдыхает он. — Пей. Пьяный Арсений. Пьяный Арсений бывает разным. То смешливым донельзя, то вредным до одурения, то, как сейчас, почти похотливым. Да-да, именно так. И всегда, без исключений, грязно-очаровательным. Только вот… Четыре часа утра. На улице начинает потихоньку светать, на дежурство выезжают первые поливальные машины, чтобы оросить своим содержимым пыльный асфальт. А Антону хочется спать. Желательно, рядом с Арсением, но спать. Понимая, что того не переспорить, он покорно позволяет себя напоить прямо из бутылки. Но сделав пару глотков, тут же морщится. Шампанское кислое, почти без пузырьков, явно постоявшее. Арсений улыбается коварно и справляется со вторым ботинком без рук, ибо наклоняться во второй раз совсем не вариант. Антон же ловко отнимает бутылку, дабы потом не потратить всё утро на мытьё полов и, не скрывая ехидства, замечает: — Тебе бы присесть, наверное, родной… Арсений ехидство игнорирует и гордо удаляется куда-то вглубь квартиры. Антону остаётся только догонять. — О, рассвет. Давно мы вместе рассвет не встречали, а? — замирает пьяный гость у балкона. Встречей рассвета это можно назвать с натяжкой. Окна выходят на запад, а потому видно лишь предрассветные серо-голубоватые сумерки с обрывками тумана. Но Антон не спорит, только ставит свою ношу на тумбочку и тихонько зовёт: — Арс… Может, водички? Или спать? — Не, — качает головой упрямец и разворачивается, чтобы вновь светануть фирменной улыбкой. — Я сюда ехал с конкретной целью, чтобы меня грязно домогались. Я бы сопротивлялся, а потом подал на тебя в суд… За этот… харассмент, во… И неуставные отношения. Мы же коллеги, Шаст… Так нельзя. С этими словами он медленно подходит ближе, почти вплотную. — Вообще-то, это ты приехал к своему коллеге, — Антон делает ударение на последнем слове, — посреди ночи в нетрезвом виде. Это как-то не очень профессионально. — Ты ничего не докажешь, у меня даже ключи есть. — Которыми ты хрен, когда пользу… Договорить ему не дают. Арсений встаёт на носочки и прижимается губами. Получается, не в пример недавним заявлениям, скромно и почти просяще, будто бы ногой холодную воду пробует перед тем, как зайти. Но тут же, встрепенувшись, прижимается всем телом. И, даже не дотронувшись, утаскивает Антона за собой. Тот запускает одну руку под подол пиджака, вторую кладёт на шею, наклонившись вперёд, и на поцелуй отвечает. Как тут было не ответить? Но напоследок успевает подумать, что даже зубы не почистил, да и вставать ему через пару часов. Завтра он глубоко пожалеет об этом. Завтра… А может быть, и не пожалеет. Дальше думать не получается. Арс рукой забирается под футболку, кладёт горячую ладонь на поясницу и тем самым последние сомнения из буйной головушки выметает. Если уж просят грязно домогаться, то как тут отказать? Увлечённый данной мыслью, Антон забирается под рубашку, проводит пальцами вдоль боков, чувствует, как под рёбрами эхом сердцебиения живёт пульс, и захлёбывается почти привычным восторгом от возможности вот так Арсения трогать. Эту самую возможность он получил уже давным-давно, а восторг испытывает всё тот же, прежний. В этот самый момент Арс улыбается прямо в поцелуй. Эта скотина делает такое частенько, чтобы тут же запрокинуть голову, рассмеяться беззвучно и подставить шею. — Знаешь, — говорит он, чуть посмеиваясь, когда Антоновы губы, скользнув по кадыку, слегка касаются бьющееся вены, — грязные домогательства — вообще не про тебя… И резко отстраняется, отступает на шаг, выскользнув из объятий, прячет руки за спину, как напакостивший школьник. — Ах, ну простите, я вроде и не вызывался… — Эх, — нарочито разочарованно выдыхает Арс, чуть пошатнувшись, — а я так надеялся… Ко мне так давно не домогались. Я начинаю думать, что теряю хватку. — А, то есть до меня это делали с завидной регулярностью, да? Арсений ухмыляется одними глазами и отвечает, чуть вздёрнув подбородок: — Я уже и не помню, что там было до тебя. Наверняка, ничего хорошего. Растрёпанный, босой, бессовестный и заставляющий чувствовать в мгновении больше, чем за всю жизнь до. Поглядев на это безобразие с секунду, Антон, не сдержавшись, отвечает улыбкой, а затем делает шаг навстречу, шипя сквозь зубы: — Сука ты пьяная. Чтобы тут же обхватить руками за лицо, наклонить голову и вновь поцеловать, лишь бы этот невозможный заткнулся к чертям. А невозможный изгибается, прижимаясь бёдрами, руками соскальзывает под резинку трусов и сжимает жадно зад. Да, по части грязных домогательств Попову равных нет. Куда Антону до столь далёких вершин. — Стой, — пьяно шепчет Арс спустя всего пару минут неловкой возни, — ты прав, мне бы сесть… — Блевать-то не будешь? — интересуется Антон, но покорно отпускает. — Только, если тебе в постель, — отзывается Арсений, устремив свои чресла вовсе не к дивану. Ну, конечно, конечно же, его графское величество решает усесться на стол. Потому что стулья — это, видимо, слишком просто. Антон не возражает. Должно же быть у этого стола хоть какое-то применение, раз за ним даже не ест никто. — Как свадьба-то? Повеселился? – устремляется к Арсу, словно магнитом притянутый. Тот лишь плечами пожимает, а потом почти сводит перед лицом указательный и большой палец правой руки, демонстрируя, насколько мало было веселья в празднике. — А что пил? — Антон подходит, чтобы упереться руками в столешницу с двух сторон от чужих бёдер. — Ну, сначала было вино… — принимается перечислять Арсений, наклонив голову в бок, — красное. Потом меня позвали выпить водки… Воспользовавшись тем, что ему вновь подставляют шею, Антон принимается её выцеловывать, скользя ниже, к плечу. — Дальше перешёл на виски… Но ненадолго, потому что познакомился с очаровательным барменом Володей, и он мне что-то мешал на свой вкус… — То есть, ты познакомился с очаровательным барменом Володей, который тебя напоил, а потом поехал ко мне? Я правильно понял? — отвлекается от своего занимательного занятия Антон и поднимает голову, чтобы носами столкнуться с по-прежнему лыбящимся Арсением. Кто вообще называет взрослых мужчин Володями, кроме Арсения и женщин за пятьдесят? «Очаровательный Володя» даже звучит как бред… Он не ревнует. Нет. Что ему этот очаровательный Володя? Который в его воображении уже воплотился в низкорослого, смуглого парня с острой улыбкой, которую он дарил подвыпившему Арсу, мешая что-то «на свой вкус». Не-а, не ревнует. Вообще. Арс же моргает пару раз, на секунду хмуро сдвигает брови, а потом касается губами виска, чтобы горячо зашептать: — Я приехал, потому что ты восхитителен. Ебейше, невозможно восхитителен. Хоть и немного туговат. Антон же тяжело вздыхает. Пьяный Арсений бывает невыносимым, бывает донельзя приставучим, смешливым и ластящимся, но ещё пьяный Арсений бывает болтливым, произносящим вслух всё то, что приходит на ум. И хорошо, если на ум ему приходят всякие глупости про харасмент и грязные домогательства, потому что с этим Антон ещё может жить, но иногда он произносит то, во что Антон никак не может поверить и с чем не может существовать. А заткнуть пьяного Арсения представляется практически невозможным, поэтому каждый чёртов раз Антон вынужден давиться смущением, пока ему на ухо шепчут то, что в трезвом состоянии не озвучивают даже в постели. — И вообще, если бы я мог, я всегда возвращался сюда, потому что, где бы я ни был, я всегда хочу вернуться сюда… Даже когда знаю, что вернусь куда-то ещё… А ведь это даже не мой дом… Арсений явно хочет сказать что-то ещё, но Антон целует порывисто, надеясь, что хоть это заставит его умолкнуть, потому что это, эти слова, даже пьяным нельзя. О таком не говорят вслух. В их ситуации о таком не говорят. Ясно тебе, пьянь? Благо, Арс решает не сопротивляться. Раздвигая ноги шире, он обхватывает ими Антона, и прижимается сильнее, съехав задницей на самый край столешницы. Ему, очевидно, и сидя сложно сохранять вертикальное положение. Он всё упрямо пытается завалиться на спину, приходится его одной рукой под поясницу поддерживать, потому что сам он, обняв за шею, всё пытается утянуть за собой. — Пошли на кровать, ну… — Не хочу, я там усну. — Так, может, и к лучшему? — Ой ли… Шепчет горячо на ухо и проводит влажно языком. Антон не спорит. Потому что сейчас-то уж совсем очевидно — никуда они не пойдут. И нечего эту пьянь жалеть. Сам приехал, набедокурил, завёл, пусть теперь тощей задницей на столе сидит. Фиг ему, а не комфортную кровать. И шёпот этот с дыханием чёртовым щекочут кожу, стекают теплом вниз, заставляя двигаться быстрее, чуть более рвано, а оттого почти неловко. Сука пьяная. Улучив момент, Антон стягивает пиджак к чёрту, чтобы откинуть куда-то в сторону, а по пути взмолиться, чтобы в кармане телефона не оказалось. Ибо за такое Арс может и голову открутить. Но, благо, проносит. Арсений же, оставшись без поддержки, заваливается-таки назад на локти. И теперь полулежит, явно не собираясь хоть чем-то помогать несчастному Антону, которому приходится нагибаться, поясницу, между прочим, напрягать. И только себя подставляет, пока его целуют, гладят, рубашку на нём расстёгивают, лишь бы коснуться губами там, куда ещё доступа не было. Голову запрокидывает, когда к шее возвращаются, и всё улыбается. Шальной какой-то и в тоже время почти блаженной улыбкой. От него пахнет потом, остатками парфюма, потухшим праздником и длинным днём. Губы на вкус кислые, как то самое выветрившееся шампанское. А сам он в затянувшихся предрассветных сумерках почти невыносимо прекрасен. Полураздетый, распластавшийся на столе и словно случайно здесь оказавшийся. За окном Москва продолжает просыпаться. Гул машин, доносившийся с третьего транспортного, нарастает потихоньку. Уже и голоса первых, выбравшихся из квартир, людишек слышатся через тройные стеклопакеты, долетает лай собак, писк шлагбаумов, сигнализаций и домофонов. Летом Москва может позволить себе просыпаться медленно, неспешно. Это пробуждение не чета зимнему, резкому, обречённому на мгновенный рывок в холод и темень. Новый день крадётся, пока Антон, сгорбившись над столом в своей квартире, выцеловывает горячую кожу живота, наблюдая, как от его касаний сбивается чужое дыхание. — Эй. Арс ловит его одной рукой за подбородок, когда тот вновь ко рту тянется, проводит большим пальцем по губам и каким-то странным, словно севшим от долгого разговора голосом, шепчет: — Ты такой хороший, просто потрясающий, если честно… Чудо. Антон в ответ только глупо моргает и сглатывает нервно. От этой улыбки, что сейчас — не на губах, а тайком — в уголках глаз, в морщинках и за алкогольной пеленой в блеске синих глаз становится трудно дышать. А от слов щёки краснеют, как у какой-нибудь школьницы. Вот зачем это всё? Эта бьющая током искренность вкупе с вечно хитровыебанным выражением лица заставляет теряться, смущает. И верить не получается. Доверять — да. Но не верить. Это раздражает. Потому что какая-то часть в Антоне орёт надрывно, прикрывшись рациональностью, что верить пьяному — дурное дело. Но есть и что-то тайное, отчаянно желающее, чтобы всё сказанное оказалось истиной в последней инстанции отныне и навсегда, что он действительно хороший, самый лучший и… Антон выворачивается, лишь бы из-под коварного взгляда уйти, но тут же прижимается губами к крупным костяшкам пальцев, прикрывая глаза в смирении. А рукой проводит по бедру, чтобы наконец оказаться там, куда так тянет. По пути чувствует телефон в кармане. И как только его туда запихнуть умудрился? В этих-то брюках? Первый раз, увидев это бесчинство на Арсении, Антон, помнится, пошутил, что кому-то пора бы уже начать покупать себе одежду по размеру, ибо эти штанцы уж точно на размер маловаты. Арсений в свойственной ему манере красноречиво промолчал. А сейчас вот Антон думает о том, что будь они незнакомы, и будь он сам не Антоном Шастуном, а кем-нибудь другим, ну, например, тем же очаровательным Володей с острой улыбкой, спаивающим какого-то хера с телека. Будь он чуть наглее и смелее, то, может, и отсосал бы этому херу в обтягивающих брюках прямо в толчке ресторана. Но он не очаровательный Володя. Он это он, а потому решился только на шестой год знакомства и не в туалете, а вполне себе комфортных условиях и с выключенным светом. Сейчас же он может себе позволить заняться таким заманчивым занятием прямо у себя дома, пока за окном начинается новый день. Может же? Потому разгибается, тут же почувствовав, как от неудобной позы затекла поясница. И, положив уже обе руки на бёдра, опускается на колени, чтобы там устроиться поудобнее и, как доморощенный спортсмен, размять шею. Арс же вяло, почти лениво, поднимается вслед за ним, правую ногу ставит на пол, а вторую сгибает в колене и отводит сильнее в сторону. Одну руку оставляет за спиной опоры для, а вот второй ловит Антона за затылок, чтобы настойчиво потянуть к себе. — Ах, вот оно что… Приехал, чтобы я тебе отсосал на радостях? — не сдерживается от язвительности Шастун, потому что он всё же не двадцатилетняя студентка на вписке, чтобы ему недвусмысленными толчками в голову намекали на то, к чему и так всё идёт. — Ну, это заставляло меня ехать с большим энтузиазмом, врать не буду… Да, так проще и правильнее. А не вот это вот всё… Хороший, не хороший. Сейчас он трётся лицом о внутреннюю сторону бедра, одной рукой ведёт по икре, чтобы сжать под коленом. Никуда не торопится, потому что это, может, Арс сюда ехал, сгорая от предвкушения, а он-то спал. Ему требуется время, чтобы нагнать, прочувствовать момент. Поэтому только гладит, трётся, знает, что быстро не получится. Арсений в конце концов пьяный, да и торопиться им некуда. Ладонь на затылке больше не давит, не подгоняет, гладит иногда невесомо, а когда Антон открытым ртом по ширинке проводит, сжимается, натягивая волосы. Антон знает, что за ним сейчас наблюдают внимательно, стараясь ни одного движения не упустить, а потому всё делает с закрытыми глазами, не желая взглядами встречаться. Потому что, если встретиться, то можно и потонуть. На него сейчас смотрят так, что это почти физически ощущается. И брюки эти блядские, как вторая кожа, каждую мышцу прочувствовать можно, коленный сустав с анатомической точки зрения изучить. А ноги у Арса потрясающие. Сомкнув губы в районе головки, он понимает, что не прогадал, по шумному, тяжелому от возбуждения выдоху. Сам улыбается, но только про себя. И наконец, открывает глаза, но лишь за тем, чтобы стянуть с чужой помощью брюки и трусы. Дабы оказать эту самую помощь Арсению приходится руку-то с головы убрать. От этого становится как-то неуютно и не по себе. И даже избавив этого шального пьяницу от лишней сейчас и явно неудобной одежды, Антон всё ещё не торопится, усаживается поудобнее, коленки острые выцеловывает, руками сжимает бёдра у самого паха, но пока не притрагивается. Рот-то уже густой слюной заполнился от одного вида почти упирающегося в пупок члена. Только вот… Только Антон совсем недавно смог наконец-то самому себе признаться, что ему нравится сосать. Именно в такой формулировке. Не сказать, что до этого он себя в чём-то ограничивал, но одно дело — делать, а другое дело — признать, как сильно тебе это нравится. Почему-то принять тот факт, что ему в принципе нравятся мужчины было в своё время куда проще. И даже то, что ему хочется, чтобы его самым натуральным образом выебали, было признать просто. А вот с тем, что сосать ему нравится вовсе не из желания доставить удовольствие, а ради самого процесса, оказалось куда сложнее. Почему-то было стыдно. Причём не перед кем-то там, а перед самим собой. Но преодолев этот, в каком-то плане, последний рубеж, Антон перестал торопиться. Ну, нравится ему, да. Нравится до такой степени, что перед глазами плывёт, что ноги сводит вовсе не от неудобной позы, а от собственного возбуждения, что мозг плавится, снижая айкью до двузначных чисел, и он сам перестаёт что-либо вообще соображать. Двигаясь вдоль бедра короткими поцелуями, он растягивает удовольствие, чувствуя, как пустеет голова от лишних мыслей, как подскакивает пульс, оглушая своим грохотом в ушах, как всё остальное уходит на второй план. Наслаждается тем, что Арс в нетерпении уже сам берётся за член, проводит по нему рукой пару раз. Не быстро. Так, чтобы хоть чуть-чуть облегчить ожидание. А когда чужой рот оказывается уж совсем близко, но всё ещё не там, где так нужно, хрипло выдыхает: — Родной, ты там сейчас уснёшь, а я не молодею… Вновь хватает рукой, тянет. И только тогда Антон наконец-то рот раскрывает шире, проводит языком вдоль всей длины, а у самой головки вновь закрывает глаза, чтобы раствориться в чужом стоне, пока чуть слышном, сдерживаемым сжатыми губами. Берёт головку в рот, скользит губами по стволу, чувствуя, что и сам сейчас готов застонать только лишь от того, что у него есть возможность отсосать подвыпившему Арсению. Ну, не бред? Переминается с ноги на ногу. Сосёт неглубоко, медленно, с теперь уж нескрываемым наслаждением. — Да, вот так, хорошо, — доносится откуда-то сверху. Рука соскальзывает на шею, там чуть сжимает, поглаживая большим пальцем где-то в районе кадыка. Антон же распахивает глаза. Вот сейчас, да, ему хочется посмотреть. Арсений сидит с запрокинутой головой и чуть прикрытыми глазами, стонет тихо, что-то шепчет себе под нос. И сейчас он безусловно прекрасен, сидящий на столе у Антона в одной рубашке. Настолько, что это почти не укладывается в голове. Красота Арса, кто бы что ни говорил, это состоявшийся факт. Практически неоспоримый. Небо голубое, а Арсений красивый. Вот на таком уровне. И это вовсе не дело вкуса и не вопрос привлекательности. Потому что, как бы Дима соловьем ни заливался, что не понимает, что в мужчинах в целом может быть красивого, они все уроды (именно у него Антон в своё время эту фразу и умыкнул), даже он не смог бы оспорить эту, можно сказать, аксиому. Антон знает, что в мужчинах может быть красивого, а что привлекательного. Только дело вообще не в этом. Красоту люди не видят, они её чувствуют. Это не вкусовщина, это какая-то душевная восприимчивость. Арс красивый. А сейчас он почти преступно прекрасен. И Антон вдруг чувствует острую необходимость, чтобы вот это вот прекрасное существо, так увлечённое какими-то своими чувствами, обратило на него внимание. Ему это нужно, сиюминутно. Поэтому замирает, оставляя во рту только головку, ведёт языком. Уже не сосёт — вылизывает скорее. А Арсений шипит недовольно, закусывает нижнюю губу. Вслепую вновь двигает рукой, давит призывно на голову. «Хуй тебе», — думает Антон, едва заметно улыбаясь, лишь слегка приподнимая кончики губ. И ждёт. Ждать приходится, разумеется, недолго. Арс почти сразу голову наклоняет. Вопросительно-нетерпеливый взгляд устремляется вниз, но, едва встретившись с ожидающим Шастуновским, теплеет пьяно. И Арс вдруг вместо того, чтобы, как хотелось Антону, толкнуться бёдрами или самостоятельно завести рукой глубже, проводит свободной ладонью по его лицу. Едва касаясь пальцами, очерчивает скулу, спускается ниже, к напряжённой челюсти, замирает на подбородке. И уж было открывает рот, чтобы сказать что-то такое, чего Антон точно не желает слышать именно сейчас, но тут же лишается данного шанса. Ибо Антон упрямо двигает головой, насаживаясь глубже. Двигается быстрее, резче, плотно обхватывая губами, лишь бы этот бестолковый к чертям забыл всё то, что хотел сказать. И это, к его счастью, срабатывает. До ушей доносится лишь хриплое, почти растворившееся в стоне: — Сука… Как же охуенно. Больше Антон не думает. Просто двигается. То быстро, глубоко, почти до самого горла, то чуть вальяжнее, с меньшей амплитудой, втягивая щёки сильнее. Движения почти механические. Он больше не задумывается, больше не старается произвести впечатление или угодить, как это было раньше. Просто следует каким-то внутренним порывам, выдавая то, что больше всего самому сейчас вытворить хочется. Да и как тут думать-то, когда в голове так жарко, так охуительно хорошо? Наслаждается. Вкусом, запахом, самим ощущением члена во рту. Руками же в каком-то беспорядочном исступлении продолжает гладить чужие ноги. Себя не трогает, по опыту зная, что это только отвлекать будет, а этого сейчас совсем не хочется. Хочется кончить вслед за Арсом, когда сдерживаться станет бесполезно, а главное — почти невыносимо. Слушает. Ловит каждый звук. Хриплое дыхание с присвистом, глухой стон, который оборачивается почти рычанием, когда Антон, чтобы дать затёкшей челюсти передышку, а себе возможность отдышаться, заводит член за щеку, продолжая слегка неловко двигать языком по стволу. И чувствует. Как мышцы под ладонями реагируют на касания, на движение рта. Как чужая рука по-прежнему путается в волосах, иногда съезжая на шею, чтобы слегка помассировать. А вторая находит его руку на бедре, сжимает сильно за запястье, чтобы потом нежно коснуться тыльной стороны ладони и отпустить. Перед глазами плывёт, но Антон понимает, что уже сам стонет, прямо так, с членом во рту. Затем вдыхает через нос шумно и опускается резко, почти до самого паха и там выдыхает, стараясь не подавиться. Замирает, чувствуя, как рука на затылке вновь сжимается, и закрывает слезящиеся глаза, чтобы полностью раствориться в чужом, ставшим внезапно выше и как будто чище, продолжительном стоне. Голову кружит то ли от объективной нехватки кислорода, то ли от одуряющего возбуждения, которое скручивает изнутри, не находя выхода. Но даже не дёргается, высовывает язык, открывая рот ещё шире, и касается кончиком несколько раз у самой мошонки. — Ёб твою мать… Шастун, сука… Рука с головы пропадает, а Антон так же резко двигает головой в обратную сторону, желая поскорее отдышаться. Член напоследок мягко мажет по саднящим губам слюной, которая свисает с подбородка, тянется нитями. Но Антону, признаться, так похуй на это сейчас. Правой рукой обхватывая член, он ведёт пару раз быстро, даже порывисто, затем мягко проводит ладонью по головке, слыша отклик в виде отрывистого шипящего звука. Второй рукой сжимает икру где-то под коленом, наверняка слишком сильно, но лишь от того, что отчаянно сейчас хочется подтянуть ближе, ещё, чтобы совсем впритык, лицом вжаться. Прижимается губами, дышит рвано, вылизывает яйца и целует кожу рядом, как-то совсем невпопад, словно в эмоциональном припадке нежности. У него в голове сейчас до отупения пусто. Вот есть понятие «белый шум», а у него он красный. И душно просто жуть, а ещё хорошо, хотя не должно быть. Вернее, не должно быть так запредельно хорошо. Продолжая водить рукой, понимает, что этого недостаточно. А потому убирает её прочь, трётся лицом, радуясь, что догадался побриться с вечера. Облизывается, чтобы провести губами, когда слышит откуда-то сверху из (как там было?) перпендикулярной вселенной зов: — Шаст. Поднимает глаза. Оттуда, сверху, на него смотрят удивительно ясным взглядом, полным какого-то неподдельного, а потому совершенно идиотского восторга. — Посмотри на меня. И Антон смотрит. Хоть это почти невыносимо. Он-то предпочитает любоваться Арсом украдкой, потому что от его прямого взгляда хочется спрятаться, даже когда это Арсений ему отсасывает, а находясь у его ног, с членом во рту и вовсе хочется всё бросить и по-детски закрыть лицо ладонями, словно от яркого света. Но и отказать не может. Арс тоже дышит загнанно, сжимает крепко обеими руками край столешницы. А заметив, что на него-таки обратили внимание, вдруг выдыхает как-то обессиленно, словно его со всей дури прямо в грудь толкнули, заставив на секунду и вовсе перестать дышать. Руку медленно одну поднимает, пока Антон смотрит на него загипнотизированной животинкой, замерев в ожидании. Ведёт легонько по волосам и шёпотом, еле слышно, словно самому себе под нос произносит: — Господи… Какой же ты… Нереальный. Это же просто… И красивый. Антон зажмуривается тут же, чувствуя, как в голове что-то взрывается, но будто бы в слоумо, как в анимациях большого взрыва всяких научных и околонаучных фильмов. Так же нельзя. Нельзя такое говорить человеку, у которого на лице буквально твой член в этот момент находится. Антон бы ему в целом запретил такое говорить. Или, по крайней мере, только в темноте и словно в шутку, чтобы было чуть легче поверить, что это и не ему вовсе. Одними губами пролепетав что-то среднее между «дурачиной» и «идиотиной», упрямо возвращается к своему занятию, стараясь изгнать это рвущее что-то изнутри чувство и вновь обратиться к желанию. Потому что похоть — это проще, и в каком-то плане, честнее. Только не выходит, потому что пока он старательно пытается сосредоточиться на собственных действиях, на почти болезненно тянущем ощущение в паху, Арса прорывает. Сжимая руку на затылке, он продолжает говорить и говорить, высказывая, кажется, всё, что приходит на ум. И как бы не хотелось Антону сейчас только хлюпающие звуки слышать, слова упорно долетают до ушей. Они растапливают в груди жгучее смущение, которое своими щупальцами обвивает шею, душит, окрашивает своим жаром щёки в красный, не даёт сделать полноценный вздох. Антону невыносимо. Невыносимо от того, что слышать подобное отзывом на каждое своё действие просто потрясающе, но только в голове его дурной всё ещё стоит какой-то предохранитель, что никак не сорвёт окончательно. И он-то, он, зараза такая, не даёт просто раствориться в этом потоке из слов. Потому что Арсений, безусловно, не врёт. Но от того, что он не врёт, его слова правдой не становятся. И Антон давится ими, в очередной раз выпуская член изо рта. Не глядя на эту бессовестную пьянь, ложится щекой на бедро и устало выдыхает: — Арс, я так не могу… Он продолжает прятать глаза, когда его ловят мягко за подбородок, и когда Арсений легко соскальзывает со стола и тянет на себя, побуждая встать. Поднявшись на ноги, смотрит куда-то вбок. Стыдясь, как ни парадоксально, собственного стыда, улыбается кривовато. А его толкают в плечи к стене, целуют жадно, выдыхая жаром в рот. Руки Арса оказываются как будто сразу везде. Гладят живот, щекочут бока, сжимают задницу, а потом заставляют избавиться наконец от футболки, подтягивают ближе, забираются под резинку трусов. Антон же чувствует себя каким-то куском мяса без костей, смутно осознавая собственные действия. Он тоже, кажется, отвечает на ласку, лезет к чужому стояку, но ему отчего-то этого сделать не дают. Еле стоит, но все ещё прячет глаза, зато стонет почти в голос. Особенно, когда Арс, видимо, уставши тянуться ко рту, обращает всё своё внимание на шею, целует её, прикусывает слегка, но тут же места укусов языком зализывает, будто надеясь, что так следов не оставит. Посасывает кадык, а потом размашистым движением языка возвращается к губам. — Посмотри на меня. И с этими словами обхватывает член. Антон шипит, подаётся в руку, чувствуя, как головкой касается всё еще влажного члена Арса. И ему кажется, что от одного этого, случайного прикосновения кончить сможет. Взгляд переводит, не упрямится, в глубине души надеясь, что этого окажется достаточно. Арс же ему как-то неловко-нежно улыбается. И, продолжая медленно водить ладонью по члену, начинает говорить хриплым, сбивающимся голосом. — Ты потрясающий, слышишь? Вопиюще, невыносимо восхитительное чудо. Настолько прекрасный, что иногда почти не верю в твоё существование. Мне кажется, что я окончательно ёбнулся там, ещё лет в тридцать, и сижу, галлюцинирую в комнате с мягкими стенами… Говорит он, наращивая темп рукой. И его действия, так не сочетающиеся с речью, уничтожают Антона в клочья. Он только пялится в знакомые глаза и в каком-то бессилии кладёт руку на чужую щёку. — Или нет… Ещё раньше. В той комнате коммуналки, где я жил сразу после переезда в Питер. Лежу на полу, переживая самую длинную ночь в году. В свою рожу на телеке поверить могу, в деньги на счету могу, а в это… Ну, пиздец же. А главное… Ты же, сука, одинаково прекрасно-очарователен с моим членом во рту и пускающим слюну на подушку в поезде. Так нельзя, Шастун… Нельзя быть таким… Таким… На этом сбивается, целует в шею, дышит тяжело, обжигая кожу. Антону кажется, что ему нужно ответить или хотя бы что-то сделать, но только обхватывает за шею и прижимается сильнее. Арс же за мочку слегка прикусывает и, прижавшись губами, шепчет в самое ухо. Слово — движение, слово — движение. Быстро, лихорадочно, разумеется, повторяясь, он вам не словарь Даля, но без остановки. Где-то на десятом или пятнадцатом слове предохранитель срывает со скрежетом. И Антон словно котёл в Сиянии взрывается изнутри. Стонет громко, путается рукой в волосах и всё повторяет имя из трёх букв, потому что на большее, право, не способен. А ещё решает, что правда, возможно, вещь столь же относительная, как и время. И тогда выходит, что относительно сейчас и здесь всё сказанное может быть самой настоящей истиной. А потом кончает, прикусив изнутри щеку до крови. Тут же тянется к чужим губам, чувствуя, что ещё немного и свалится, но Арсений ускользает, отстраняется, делая шаг назад и улыбается этой своей, хитровыебанной, роняя рубашку на пол. — Ты чего? Арс? — Полежать — это ты был прав, — произносит он и утягивает за руку за собой. Антон едва в собственных трусах не запутывается, но поддаётся, отчаянно желая поскорее очутиться под одеялом, чтобы там закончить то, что начал, или просто заобнимать кое-кого до смерти. Чуть позже, уже почти проваливаясь в сон, он вяло шепчет. — Я тебя будить не буду, ты только это… Закрой, когда уходить будешь. Ему на это ничего не отвечают, только дышат в плечо и почти неощутимо поглаживают запястье. А Антон закрывает глаза, пока в ушах эхом отзывается: — Чудо прекрасное.