На руинах Часть I

В эту ночь Нишидзуми Махо почти не спала. До самого рассвета она лежала в полной темноте и вспоминала детство. Свои первые сражения… Германию… Михо… Обычно такие мысли согревают душу, вызывая тепло и ностальгию — нечто завершённое, вечное, своё. Однако Махо лишь глубже погружалась в тоску и меланхолию. Картина за картиной, слово за словом — в каждом воспоминании часть её души. За окном послышались крики ночной птицы. Она кричала безумно долго и противно, пока наконец не затихла. «Словно прорыдалась», — подумала Махо. Картина за картиной, дорога за дорогой, слово за событием… Сквозь сон девушка почувствовала лёгкие толчки в бок и жалобное скуление. Сначала это не будило её, но через несколько минут она разлепила веки и приподнялась. Первое, что появилось перед глазами — потёртый плакат: «НЕ ДЛЯ СЕБЯ, А ДЛЯ ЧЁРНОГО ЛЕСА!». «Он, кажется, старше меня», — мелькнуло в голове. В доме стояла тишина. Было слышно лишь настенные часы — они показывали половину седьмого. Махо попыталась встать, но тут же споткнулась о своего питомца и снова опустилась на кровать. — Вот же вредная псина. Ну что, гулять хочешь? Собака, ничуть не расстроившись из-за незаслуженного пинка, весело виляла хвостом и с надеждой смотрела на хозяйку. Махо кое-как добралась до окна. Пейзаж не радовал: небо заволокли тяжёлые серые тучи, по улицам стелился туман. Похоже, было холодно. Выходить не хотелось, но чувство долга заставило быстро причесаться, одеться, надеть на собаку поводок и отправиться на прогулку. На улице было свежо, дышалось легко, не смотря на сырой воздух. При каждом выдохе изо рта шёл пар. Махо брела за собакой, не выбирая дороги, не думая ни о чистоте, ни о сухости обуви, не замечая ничего вокруг, полностью уйдя в себя. В голове навязчиво звучал какой-то мотив. Мыслей не было. Монотонный шум волн где-то вдалеке напоминал, что Махо находится посреди океана. Так она прошла около трёх километров и вышла на широкую красивую улицу. Ступив на неё, Махо немного воспряла духом. Теперь уже намеренно она направилась вперёд к центральной площади города. За всю прогулку Махо не встретила ни одного человека, и это радовало: почти все жители корабля знали Нишидзуми в лицо, а ей хотелось пройтись спокойно, без лишних приветствий и разговоров. Она шла, любуясь архитектурой, пока взгляд не упал на дешёвенький дом — единственное жилое здание на центральной улице. Дом был невзрачен и выглядел уродливо на фоне остальных строений. Его окружал покосившийся железный забор, во дворе росли вишнёвые деревья. Весной или летом вишни, конечно, украсили бы это место, но поздней осенью голые стволы лишь портили и без того неприглядную картину. Дом принадлежал Ицуми Эрике. Махо ускорила шаг, стараясь поскорее пройти мимо. Вскоре впереди, сквозь редеющий туман, начали проступать огромные ворота, ведущие на площадь. Это была точная копия Бранденбургских ворот в натуральную величину. Махо вышла на площадь, присела на мокрую скамейку и стала ждать, когда туман полностью рассеется, чтобы получше рассмотреть ворота. Справа послышался шум. Махо обернулась и увидела девушку, расставляющую мольберт. «Что она делает здесь так рано?» — подумала Махо. Она привязала собаку к скамейке и направилась к художнице. Та, узнав её, заволновалась и неловким движением опрокинула мольберт. Махо помогла установить его обратно. Когда всё было готово, девушки уставились друг на друга. Махо улыбнулась, но, увидев испуг на лице художницы, смутилась и вновь приняла безразличный вид. Из-за этой несостоявшейся улыбки она почувствовала себя нелепо и почему-то обиделась на незнакомку. Они простояли почти минуту в неловком молчании, пока художница, взяв себя в руки, не заговорила: — Здравствуйте, Нишидзуми-сан, — произнесла она, нервно теребя край юбки. Её тихий испуганный голос и опущенные глаза выдавали сильное волнение. — Привет, — ответила Махо, стараясь говорить равнодушно. — Что рисуешь? — Да вот… хм… я… хочу нарисовать панораму города. — Понятно. Снова наступила пауза. — А вам почему так рано не спится? Ведь выходной. — спросила незнакомка. Махо проигнорировала её вопрос и задала свой. — Тебя как зовут? — Я… Хина. — Ответила та, слегка поклонившись. — Очень приятно. Я — Нишидзуми Махо. Ты не рисуешь на заказ? После этого вопроса художница словно расцвела. Она подняла глаза и выпрямила плечи, хотя на лице всё ещё читалась тревога. — Вообще-то нет, я просто продаю готовые работы, но для вас могу сделать исключение. — Хорошо. Я как раз не знала, чем заняться. Нарисуй меня на фоне ворот, я буду позировать. — Ладно, — ответила Хина. — Только туман ещё слишком густой. Может, подождём, чтобы ворота были лучше видны? — Ничего, думаю, и так получится хорошо. Сколько хочешь за портрет? — Ну… смотря сколько вы готовы заплатить. — Не хочу торговаться, назови любую цену, — ответила Махо, стараясь изобразить презрение. — Ну тогда… пять тысяч иен. — Отлично. Приступаем? Махо было забавно наблюдать, как Хина нервничает, подавленная её холодностью. Чтобы окончательно сбить новую знакомую с толку, она уставилась на неё надменным и неприветливым взглядом. Хина достала карандаш и начала делать набросок. Пока та рисовала, Махо не сводила с неё глаз, оценивая её внешность и сравнивая с собой. В итоге ей пришлось признать, что Хина красивее. Светлые волосы, серо-зелёные глаза, идеальная фигура, скромные манеры и то, как мило менялось её лицо, в моменты напряжения, — всё это произвело на Махо приятное впечатление, хоть и не без доли зависти. Одновременно у неё возникло ощущение, будто они с Хиной уже где-то встречались, но вспомнить, когда и где, не получалось. «Наверное, какая-то особая разновидность дежавю», — подумала Махо. Через час Хина объявила перерыв. — Нишидзуми-сан, не хотите позавтракать? Еды хватит и на вас. — Нет, спасибо, я не голодна. — Ну, как хотите. Хина достала из сумки свёрток фольги и термос с чаем. В свёртке оказалась куриная ножка и два куска пиццы. Еда выглядела аппетитно, и Махо, наблюдая, как Хина завтракает, всё сильнее жалела, что отказалась. — Я пойду к собаке. Крикни, когда закончишь, — сказала Махо и направилась к своей скамейке. — Хорошо, — Хина бросила ей вслед милую улыбку. Махо ушла, раздражённая её напускной вежливостью. «Как, однако быстро к ней вернусь самообладание», — подумала она. За прошедший час Махо успела пожалеть, что заказала портрет. Она сильно замёрзла, позировать ей надоело, но и бросать всё на полпути не хотелось. Отвязав собаку, Махо стала наблюдать, как та забавно бегает вокруг, потом села на скамейку и уставилась перед собой. «Как раз сейчас солнце должно светить прямо из-за ворот», — подумала Махо и, запрокинув голову, посмотрела на унылое серое небо. Она долго всматривалась в него и скоро ощутила на лице мелкие, почти незаметные капли дождя. В таком положении ей было удобно, и, закрыв глаза, Махо задремала. Чья-то рука легла ей на плечо. Хина закончила завтракать и пришла за ней. Продолжать не хотелось — тело пронзал озноб. — Хина… — Да? — Может, закончим завтра? — Конечно, как вам удобно, но лучше сейчас — портрет получится качественнее. — Нет, не могу. Мне плохо. Кажется, я простудилась. — Как скажете. Но если вам нехорошо, можно пойти ко мне. Я живу совсем близко, а ваш дом далеко. — Нет, спасибо, я пойду домой. — Хорошо. Тогда во сколько встретимся завтра? — Здесь же, в это же время. — Может, возьмёте мой номер? — Диктуй, я запомню. Хина продиктовала номер. Махо встала, махнула рукой на прощание и пошла обратно. По пути домой Махо думала о матери. После того как «Чёрный лес» потерял звание непобедимой школы, общаться с ней стало невыносимо. Только ангельское терпение помогло бы выдержать её постоянные беспричинные упрёки. Последней каплей для Махо стало заявление, что Чёрный лес проиграл битву с Оарай из-за её некомпетентности как командира. После этого Махо перестала разговаривать с матерью. Вспоминая их последний разговор, она проходила мимо дома Эрики. «Интересно, что Эрика думает о маме?» Махо остановилась. Затем, поддавшись внезапному порыву, подошла к воротам и нажала кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. Эрика вышла на порог, одетая в школьную форму. При взгляде на Махо, она просияла от радости, но радость быстро сменилась удивлением. — Доброе утро. Чем обязана визиту? — Эрика приветливо улыбнулась гостье. — А ты куда-то собралась? Ведь выходной. — В школу. Вы же знаете, наш «Ягдтигр» давно требует ремонта. Решила сходить и заняться им, — гордо заявила Эрика. — Значит, сюрприз мне устроить решила? — Ну да. Махо улыбнулась. — Молодец, конечно, но не стоит. Завтра всё сделаем. Можно мне войти? — Разумеется. От пустяковой похвалы вся гордость Эрики растаяла и сменилась смущением. Она ещё раз взглянула на Махо и только тогда заметила, в каком состоянии та находится. Махо, бледная, промокшая, ссутулившись и дрожа от холода, побрела в дом, ведя собаку за собой. Внутри, кроме кухни, была всего одна комната — спальня Эрики. Туда девушки и вошли. Большую часть комнаты занимала огромная двуспальная кровать. Кроме неё, там стояли книжный шкаф и маленький стол с телевизором. Вся мебель выглядела дорого, резко контрастируя с самим домом. Махо знала причину: дом изначально купили без мебели, и родители Эрики привезли сюда свою. — Вам не помешает горячий чай, — предложила Эрика. — Давай. И ещё вина, если есть. — Вино кончилось. Из алкоголя осталась только водка. — Водка? Откуда? — удивилась Махо. — Это подарок от Клары на моё семнадцатилетие. — Ну давай, попробуем. Эрика ушла на кухню, а Махо заинтересовалась книгами. Среди журналов моды и энциклопедий о природе она обнаружила «Осторожно, танки!» Гудериана, которую сама читала ещё в начальной школе. Махо сняла книгу с полки и начала листать. В это время вернулась Эрика с двумя чашками чая. — Какое орудие стояло на самой распространённой модификации Pz III? — спросила Махо, едва та вошла. — 50-миллиметровое, — ответила Эрика наугад. — Ты читала эту книгу? — Никак нет. — Позор, — сказала Махо, игнорируя Эрику, протягивающую чашку. — Это Библия нашего боевого стиля, а ты до сих пор её не прочла? Ты же заместитель командира. — Извините. Признаю, мне давно следовало это сделать. — Я в который раз убеждаюсь, что команде нужно больше теоретической подготовки, — сказала Махо, принимая чай. Не успела она сделать глоток, как Эрика, нежно обняв её за плечи, прикоснулась губами к её лбу. Это было так неожиданно, что Махо чуть не выронила чашку. — У вас очень горячий лоб. Выпейте и ложитесь под плед, вот сюда, — Эрика, как ни в чём не бывало, указала на кровать. Махо, совсем забыв, за что только что ругала Эрику, кивнула и сделала несколько глотков. Эта выходка сильно смутила её, но не разозлила — скорее, обрадовала, ведь с тех пор, как она рассталась с сестрой, никто так не заботился о её здоровье, как Эрика сейчас. На вкус напиток был удивительно приятным. Смешать чай с водкой оказалось хорошей идеей. — Что ж, — сказала Эрика, когда чашки опустели, — может, теперь немного чистой водки? Не дожидаясь ответа, она ушла на кухню и через мгновение вернулась с бутылкой и двумя стопками. — Только немного. Насколько я знаю, с этим напитком шутки плохи, — предупредила Махо. — Конечно, я понимаю. Но вы ведь впервые зашли в гости ко мне. — Да. Не думала, что у тебя здесь так уютно. Не то что у меня. — Не знаю, как у вас, но вряд ли где-то может быть менее уютно, чем здесь, — улыбнулась Эрика разливая водку. — За что выпьем? — спросила Махо. — А за что вы хотите? — Я просто хочу выпить. Девушки выпили, и Махо, забравшись на кровать, укуталась в плед. — Что ты скажешь о Нишидзуми Шихо? — спросила Махо, вспомнив, что вообще привело её сюда. Эрика надолго замолчала, вопрос показался ей странным, но наконец ответила: — Я ничего о ней не знаю, кроме того, что она носитель стиля Нишидзуми, гений сенсядо и ваша мама. Я уважаю её… — Зря, — перебила Махо. — Если я не проснусь к обеду — не буди. И покорми собаку за меня. Эрика приложила руку к виску, забрала посуду и вышла на кухню. Махо повернулась на другой бок и крепко уснула. Ей приснилось, что она командир танковой дивизии и участвует в сражении. Из-за итальянцев, не сумевших прикрыть её фланг, дивизия попала в окружение и была уничтожена. Вот Махо идёт к кабинету дуче; она в ярости и хочет высказать итальянскому вождю всё, что думает о его вооружённых силах и о нём лично. Она заходит, но внутри видит Анчови, оживлённо беседующую о чём-то с Пепперони, и беззаботно улыбающуюся Карпаччо, стоящую рядом. «Интересно, Хина — это её очередной псевдоним или настоящее имя?» — думает Махо, глядя на Карпаччо. И тут же просыпается.