Странствие

Ты промелькнула предо мной, Как вишня горная Сквозь дымку, — И я - Уже влюблен!

Ки Цураюки (868–946)

Скарамучча всегда был пуст. Он странствовал по свету, останавливался в постоялых дворах, слушал истории смертных, сочиненные ими глупые сказки, придуманные ими нескладные песни. Он промокал под дождями, жарился на солнце, песок попадал ему в глаза, он вздрагивал от грома, мерз в снежных метелях, терялся в лесах, плавал в озерах и задыхался от сильных ветров. Скарамучча спасал от нечего делать детей, потерявших родителей, убивал случайно встреченных, пил до беспамятства на праздниках, слушал, как ему изливали душу дураки, как признавались в любви дуры, как ему в лицо смеялись ученые, как восхищенно глазели на него глупцы, как заботились о нем старики. И все же. Все эти годы он был пуст. В нем не было и нет души и сердца, поэтому все чудеса и ужасы мира он наблюдал с отстраненностью и глухой скукой. И даже если допустить мысль о том, что у него был вспыльчивый характер, неконтролируемый эмоциональный нрав, — это все не имело значения, потому что внутри него не было сердца, а значит, его чувства — подделка. Это простой вывод, к которому непросто прийти. Это простая истина, к которой непросто привыкнуть. И чтобы сделать это — Скарамучче пришлось впустую тратить свое время на ситуации и тусклых людей, подтверждающих глупую истину. Смертные скучны — еще один постулат, высеченный Скарамуччей в своем сознании. Кроме одного. Который разбивал этот постулат вдребезги, либо подтверждал своей исключительностью его. Все эти годы, что Скарамучча существовал, все лета, что пронеслись мимо него, он только и видел несчастных, которые мечтали обрести счастье. И счастливых, что боялись потерять имеющуюся радость. И все они, идиоты, чувствовали. Выплескивали свою душу, тратили ее почем зря. Они носили в сердце горести, обиды и чувства, стремились к благу, стремились к смыслу. Все они. Кроме одного. Того, кому это все было ни к чему. Вместо того, чтобы как все прочие растрачивать жизнь, этот смертный, наоборот, хотел выжечь внутри себя эти пустозвонные эмоции. Скарамучча ненавидел это в Каэдэхаре. Он полагал, что раз у тебя есть сердце, то незачем быть пустым, подобно ему. Лучше бы Кадзуха был, как и все остальные. Лгущим, смеющимся, живым. Лучше бы Каэдэхара не пытался вырвать из себя сердце. Возможно, тогда Скарамучча не чувствовал бы прожигающий насквозь интерес. Человеческий, неправильный. Интерес. И Скарамучча остался бы таким же, каким был всегда. Пустым. Он лежал на циновке и ему никак не удавалось заснуть. Теплая весенняя ночь просачивалась сквозь распахнутое окно, она таращилась на него полнолунием. Да, Каэдэхара Кадзуха совершенно точно не был пустым, пусть тому так хотелось достичь этого. Он злился и срывался, его лицо искажалось от гнева, глаза могли вспыхнуть заботой или досадой. Но почти сразу это исчезало. На один мимолетный миг Скарамучче удавалось поймать смятение или радость, удавалось ухватить чувство, но никогда — надолго. Потому что Каэдэхара Кадзуха ускользал. И сегодня Скарамучче наконец-то почти удалось коснуться его кончиками пальцев. Он убедился в том, что у Каэдэхары сердце-то имелось, пусть даже не совсем целехонькое, однако, он каждый день и каждый час желал его выдрать с корнем. Почему так? Скарамуччу мучил этот вопрос. Он вертелся на циновке, закрывал и открывал глаза и все пытался понять: почему? Ему хотелось взять Каэдэхару, привязать к дереву, так, чтобы на белых изящных запястьях самурая остались кровавые следы, хотелось дать пощечину и спросить только одно: почему? Выпытать, вытрясти, выбить из него ответ. Пробить грудную клетку, просунуть руку меж сломанных ребер, достать это иссохшее, как речной источник, сердце и изучить его пристально, как ученые изучают строение клеток или болезни. Да, именно так. Потом, Скарамучча, конечно же, развяжет юношу, чтобы тот упал, обессиленный и обессердечный в его объятья. Чтобы Скарамучча гладил его волосы и шептал глупые слова успокоения, такие, какие говорил многим до Кадзухи. Чтобы они оба прижимались друг к другу грудными клетками без сердцебиения. Он чувствовал, как прохладный воздух скользил по коже — и раздражался, что ощущает это. Разве куклы должны знать, что такое весна? Он устал от своих мыслей, от тишины — и потому решил выйти в ночь, где все еще жили обычные люди. Скарамучча встал и, скрипнув дверью, вышел босиком в пустоту деревни. На дороге лежала ветка цветущей падисары. Скарамучча наступил на неё — и только потом понял, что цветы прилипли к босым ногам. Отряхнул их с раздражением. Но лепесток остался — вцепился, как назло. Сев на ступеньки, он зарылся руками в волосы и перед глазами все вспыхивали янтарные глаза без блеска. Он мечтал их выцарапать. Вспышка — и вот Кадзуха наставляет на него меч, один раз, второй, третий. Он каждый раз наставляет на него свой драгоценный клинок, будь тот проклят. Вспышка — и вот он теряет сознание от катализатора. Вспышка — и вот он напивается каждый день в кабаке, чтобы забыться. Вспышка — и вот он сбегает с деревни, а потом слушает игру на флейте. И все это Скарамучча видит перед собой прямо сейчас. Только вот это все исчезает в мгновенье и на месте дурацких видений предстает безмятежное лицо с ненавязчивой улыбкой, легкие рукава хаори, которыми он взмахивает, словно крыльями, завуалированные речи в манере изящных поэтов, такие, что не понятно, о чем толкует. Скарамучче было жизненно необходимо сбить с лица Каэдэхары дурацкую маску, которую тот цеплял, будто она была его настоящим лицом. Но всякий раз ухватить ее было невозможно. Скарамучча взвыл в ладони. — Он всегда. Всегда зовет меня этим отвратным именем, — вытянув ноги, Скарамучча поднял глаза и в этот момент кто-то о него споткнулся. Послышался громкий треск и что-то или кто-то с грохотом упал на землю. Скарамучча вскочил, в темноте он явно заметил зеленоволосую девушку, которая теперь отряхивала колени от пыли. Где-то в деревьях переполошились птицы. — Коллеи? Что ты тут делаешь? — подняв бровь, Скарамучча обвел девушку взглядом, переводя его на уроненный ею ящик, из которого высыпались яблоки. — Мэзуё? Это ты? Он промолчал. — Уже сегодня ведь фестиваль, я просто бегаю по мелким поручениям, чтобы успеть все подготовить к началу. — Так поздно? — вскинув бровь, Скарамучча наблюдал, как она собирала яблоки обратно в покосившийся ящик. — Это Тигнари тебя так нагрузил? — В деревне перед праздниками всегда дел непочатый край. А наставник здесь ни причем, я просто помогаю ему, — Коллеи улыбнулась и заправила прядь волос за ухо. — Только ему лучше бы об этом не знать. А то будет злиться, что я до сих пор работаю. Хотя сам с утра до ночи занят. Болтливая девчушка раздражала Скарамуччу своей простодушностью, а заметив, с каким трудом она подняла ящик с фруктами, он так и вовсе сморщил губы. Откуда такое стремление к безвозмездной помощи? Скарамучча не знал. — Отправили спать — спи; отправили работать — потребуй мору, а потом работай. К чему эта жертвенность? — огрызнулся Скарамучча и еще раз, прищурившись, поглядел на Коллеи, изучая, уяснила ли она только что подаренную ей истину. Она с трудом тащила эту тяжесть и на слова Скарамуччи не обратила ни малейшего внимания. На секунду в мыслях снова возник образ Каэдэхары. «Он бы наверняка помог, видя, как ребенок посреди ночи тащит ящик», — промелькнуло в голове Скарамуччи. Следующий образ продемонстрировал ему вид хмурящегося и не одобряющего поведение Скарамуччи Кадзухи. «Чтоб тебя, Каэдэхара», — зло прошипел внутренний голос: «Ты теперь у меня вместо гласа совести?» И затем он уже догонял Коллеи, которая, сказать начистоту, не могла уйти слишком далеко. Подхватив ящик с яблоками, Скарамучча взирал на нее, как на кучу грязи, однако, этот взгляд предназначался скорее отсутствующему в данный момент Каэдэхаре, а не девушке. Та же удивленно возрилась на него, не ожидая помощи, а после улыбнулась. — Мэзуё! Спасибо тебе. — Не за что, — ответил Скарамучча, будто делал величайшее одолжение. — Только моры у меня с собой нет. — Оставь ее себе в этот раз. — Ох, правда? Тогда за мной должок. — Да что мне с тебя взять? — Скарамучча тащил в руках дурацкий ящик и в темноте не разбирал дороги, а девчушка продолжала болтать о своем. — Лучше иди и спи. — Так и сделаю, — Коллеи взяла Скарамуччу за локоть и вела его, чтобы тот не споткнулся. — Как поживает господин Каэдэхара? — Прямо-таки господин, — фыркнул Скарамучча. — Меня ты так не зовешь. Краем глаза заметив, как смутилась Коллеи, Скарамучча усмехнулся про себя и решил немного понизить уровень язвительности, чтобы не шокировать молодую девчушку. — Как жил, так и поживает. Кипятком меня сегодня облил, клинок наставил и грубил без конца, — заметив удивленный взгляд Коллеи, мысленно захихикал и подбросил ящик, перехватывая удобнее. Скарамучча решил умолчать про внезапный побег и последующие события, внезапно смутившись. Это казалось слишком личным, чем-то, касающегося только их с Кадзухой, и... может быть, только немного уважению к тайнам товарища, будто бы Каэдэхара мог сказать ему «спасибо» за такое. — Когда мы уже придем? — Еще немного осталось, вон на той поляне оставим, рядом с остальными ящиками... То, что ты сказал, это правда? Совсем не похоже на господина... на Кадзуху. — А каким ты его видишь, интересно? — Он не похож на местных, — когда только не взглянешь — он спокоен. Со всеми разговаривает как с равными, не злится. Ни разу не видела его расстроенным или не в духе. Разговаривать с ним приятно, всегда чувство, будто где-то в лесу Авидья погрелась на солнце. Кадзуха непоколебимый. Скарамучча позабавила, но не удивила эта характеристика. Последняя фраза Коллеи отдавала благоговением. Он взглянул на собеседницу и хотел уже отпустить что-то саркастичное ее поэтическим речам, но его перебила следующая фраза Коллеи, выбившая из легких воздух: — Кроме случаев, когда он с тобой. Скарамучча ждал продолжения, но его не последовало. Тогда он снова подкинул надоевший ему ящик и спросил: — Что ты имеешь ввиду? «Эта девчушка болтает, когда не надо и молчит, когда следует говорить», — нетерпеливо подумал Скарамучча, когда ответа не последовало незамедлительно. — Ох, вот, наконец-то мы пришли! Ставь сюда, — Коллеи отпустила его локоть и побежала вперед. — Эти яблоки — просто чудо, возьми парочку. Такие сладкие привозят только на фестивали, подобно этому. Скарамучча чуть было не споткнулся от такой стремительной смены диалога. Он хотел уничтожить все эти яблоки вместе с дурацким ящиком, который оставил в ладонях пару заноз. Тысячу раз пожалев, что помог, он все же опустил ящик и тяжело вздохнул. Коллеи откуда-то достала блокнот и принялась задумчиво пересчитывать все имеющееся добро к фестивалю, сваленное в одну кучу. — Яблоки, персики зайтун, три ящика цветов... падисара, Лотос кальпалата, Лотос нилотпала... — Так что ты имела в виду, когда сказала, что со мной Каэдэхара ведет себя иначе? — перебил Скарамучча трудовой процесс. Коллеи отвлекшись, перевела на него взгляд, не сразу поняв, о чем речь. — Это трудно объяснить... — наматывая на карандаш прядь волос, ответила Коллеи. — Просто, когда он с тобой его взгляд... меняется. — Как это, меняется? — спросил Скарамучча, его раздражало, что все вокруг говорят метафорами. Рассветало. Веяло прохладой и промозглостью. Кукла не может чувствовать холода, но отчего-то Скарамучча решил, что ему срочно нужно в дом, где тепло и сухо, чтобы не чувствовать сбивающую с толку дрожь. Коллеи почувствовала эту смену настроения и вздохнула. — Зачем ты сказал, что это я передала ему питу, Мэзуё? — Что? — во взгляде на секунду промелькнул испуг, но Скарамучча взял себя в руки, изобразивши удивление. — Если хотел позаботиться о нем, сделал бы это от своего имени. Что-то поменялось во взгляде Коллеи и уже нельзя было сказать на нее пренебрежительно «девчушка». Скарамучча увидел в ее глазах нечто затаенное, глубинное, нечто, что он видел в самом себе. Темное. Это осознание невольно начало менять его отношение к Коллеи. Сталь ее голоса напомнила ему, что она не просто безымянная прислуга, а воспитанница Тигнари. И он в двухтысячный раз пожалел о том, что вызвался бескорыстно помочь. Это никогда до добра не доводило. — Ты ушла от темы. — Не знаю зачем тебе сдалась эта тема, но, говоря начистоту, я вижу, что Кадзухе больно рядом с тобой. Он пытается пересилить себя, но иногда это плохо получается. Пытается держать лицо, смотреть на тебя также, как и на всех, но порой он отворачивается и становится заметно, как ему тяжело. Вот и все. Спокойной ночи, Мэзуё. И Скарамучча с нечитаемым выражением на лице проводил ее взглядом. — Больно рядом со мной. А мне рядом с ним не больно? — пнув злосчастный ящик с яблоками, он побрел к себе, чтобы снова без сна дожидаться пробуждения деревни. Этот достопочтенный господин Каэдэхара всего за несколько недель доказал, что Скарамучча пустым никогда не был, хоть и отчаянно мечтал таковым себя считать. И это выводило из себя.

***

С самого утра Скарамучча где-то пропадал. Кадзуха успел умыться холодной водой, написать письмо в Инадзуму, встретить Коллеи и помочь ей, увидеться с Тигнари и Сайно, познакомиться с приезжими гостями, что съехались с дальних уголков Сумеру и других регионов на фестиваль, сплести венок из цветов, которые сейчас, казалось, усыпали деревню сверху донизу. А его все не было. Не то чтобы Кадзухе срочно нужно было с ним встретиться, но все же… В двери его хижины постучались и Кадзуха какой-то частью души понадеялся, что это все-таки тот человек, которого он так ждал. Не вдаваясь в подробности такого непривычного ему чувства, Каэдэхара ровно произнес: — Войдите. Отложив в сторону кисть для каллиграфии, Каэдэхара обернулся. Мэзуё стоял в дверях и рассматривал то, чем занимался Кадзуха. — Мэзуё, наконец-то ты нашелся. Тебя не видно с самого утра. — Я просто прогуливался по окрестностям. — Правда? И что интересного встретилось на пути? — Ничего примечательного. — Ну конечно, — в тон ему ответил Кадзуха и вернулся к своему занятию. Скарамучча сидел тихо, даже подозрительно тихо, и, невольно напрягшись, кисть в руках ронина, прежде двигавшаяся плавно и изящно, стала выдавать резкие и грубые движения, что отражалось на бумаге. Наблюдая пристально и не отвлекая, Скарамучча сложил руки на коленях и ждал, пока Кадзуха закончит, но тот резко остановил движения кисти и отложил ее, воззрившись на гостя. — Ты о чем-то хотел меня спросить? Не подавая виду, Скарамучча все-таки разозлился. Он все прокручивал в голове сказанное Коллеи и теперь более ясно видел эту перемену в Кадзухе, когда тот был рядом с ним. «Каллиграфия. Будь она проклята. Все видно, как белый день только по линиям его иероглифов», — подумал Скарамучча. — Ерунда. Это может подождать. Ты практиковался, так что продолжай. — С тобой все в порядке? Ты голоден? Может, тебе налить чаю? Прежде ты никогда не... — Со мной все хорошо, я подожду тебя. — Будь по-твоему. Осталось недолго. И рука снова потянулась к кисти, обмакнула ее в тушь, и линии вновь стали совершенны. Заметив это, Скарамучча внутренне обрадовался. Все-таки маленькая девчушка не во всем была права. Кадзухе было больно рядом с ним? Терял бдительность? Нет, перед Скарамуччей сидел все тот же Каэдэхара, прекрасный и безукоризненный. Непоколебимый и... рука вновь застыла, и Скарамучча сжал руки в кулаки. — Что-то не так? — Нет, просто... каллиграфия — медитативная практика, требующая уединения и концентрации. Я привык заниматься ею в одиночестве. Может быть, мы встретимся позже или ты скажешь, зачем пришел? — спросил Кадзуха, добавив, — Не сочти за грубость. — Ну что ты, все в порядке. Я просто хотел... — слова застряли в горле, Скарамучча не хотел продолжать, но, он готовился все утро, поэтому стоило закончить, — Давай заключим перемирие. — Перемирие? — в глазах Кадзухи Скарамучча заприметил веселые огоньки. — А между нами война? — Просто я подумал, раз уж сегодня праздник, почему бы на время не забыть наши разногласия и не пойти туда вместе? Как друзья. Самый провальный, никчемный план Скарамуччи очевидно разбивался о янтарные глаза, которые сейчас смотрели на него с насмешкой и долей любопытства. — Как друзья, говоришь? И что же делают друзья на праздниках цветов? Если бы Кадзуха был животным, то очевидно лисой, которая хитро вертела рыжим хвостом. — Шутят, выпивают, рассказывают истории из жизни. Просто веселятся. — Веселье, — протянул Кадзуха. — Не понимаю зачем тебе это, я ведь не держу на тебя зла и собирался пойти с тобой на фестиваль и так. Но хорошо, давай проведем день как друзья. Облегченно выдохнув, Скарамучча встал, намереваясь оставить Кадзуху наедине. — Кстати, я принес тебе яблок. Они в корзине на столе. Коллеи сказала, очень вкусные. Кадзуха, услышав это, вильнул кистью левее положенного и все его письмо окончательно пришло в негодность, но Скарамучча уже не мог этого увидеть, он поспешно покидал хижину Каэдэхары, хлопая дверью. Скарамучча все-таки сделал это. На лице сама собой расцветала улыбка, однако, гадкий червь стыда разъедал нутро. «Как друзья... Ты идиот, Скарамучча», — науськивал внутренний голос, но громче всех все же были слова Коллеи, именно из-за них он решился на этот акт позора. «Все нормально... это просто любопытство. Я всего-то понаблюдаю за ним сегодняшним вечером и взгляну под другим углом». Поняв, что все согласовал с самим собой и пришел к стройному ответу на все будоражащие вопросы, Скарамучча направился к себе. Он открыл сундук, в котором хранилась вся его одежда. В основном там было что-то повседневное и удобное, однако, одно праздничное кимоно все-таки имелось. Он порылся в сундуке и выудил с самого дна темно-синее, расшитое золотыми нитями кимоно. Накинув его, он поглядел в маленькое настенное зеркало, но ничего особо разглядеть не мог. Тогда, он выглянул за дверь и пошарил глазами в поисках знакомого лица, которое с утра мелькало то тут то там. Разглядев зеленоволосую макушку, обладательница которой болтала с приезжим на фестиваль торговцем, Скарамучча помахал ей рукой и негромко позвал, Коллеи рассеянно посмотрела на подзывающего ее человека и дежурно вскинула палец, жестом давая понять, что подойдет через пару минут, но осознав, кто ее подзывал, да еще и так подозрительно: Скарамучча выставил наружу одну только голову и беспрестанно оглядывался, — извинилась перед торговцем и поспешно подошла. — Что такое? Это важно? С тобой все в порядке, ты не болен? — Да чего вы все заладили больной-больной. Зайди на минутку, у меня важный вопрос, — его бесило что все к нему сегодня относятся как к чумному. — Да, конечно, что ты... ах-ха-ха-ха, Архонты, Мэзуё, что это на тебе? — Как я выгляжу, скажи честно. Отойдя в недра комнаты, Скарамучча покрутился вокруг себя, как барышня, и развел руки в стороны. Коллеи на это подняла бровь и неопределенно покачала головой. — Ну-у-у, что-то в этом есть, конечно... но зачем все это? — она помахала в воздухе рукой, обводя фигуру Скарамуччи. — Сегодня праздник и я иду на него с Кадзухой, так что... — он осекся, осознав, что вся эта ситуация выглядит очень двусмысленно. Скарамучча обреченно упал на закрытый сундук и закрыл лицо руками. — Да, ты права, я болен, оставь меня. — Нет-нет, все хорошо, — ее голос стал звучать мягче, она присела на краешек сундука подле Скарамуччи и осторожно положила руку ему на спину. — Ты выглядишь хорошо, но... как бы так сказать... не кажется ли тебе, что ты сегодня слегка... нервный? Это после того, что я сказала, верно? Признаюсь, ночью я нагрубила, но тебе не стоит принимать мои слова близко к сердцу. Думаю, Кадзуха просто привыкает к тебе чуть дольше, чем к остальным и тебе не нужно так сильно стараться его впечатлить. — Кто кого впечатляет? — завелся Скарамучча, от вспышки гнева даже не обратив внимания на слова о сердце, и посмотрел на девушку — та неловко улыбалась. — Я? Каэдэхару? Этого никогда не будет, я его ненавижу. — Да-да, ненавидишь, — легко согласилась Коллеи. — Именно поэтому не нужно его впечатлять этим... кимоно. Просто приходи с ним и хорошо проведи время. — Да, ты права, — скорее самому себе сказал Скарамучча и не заметил, как рядом с ним облегченно выдохнули. — Хватит с него и того, что я буду с ним вежлив. — Хороший вывод, а теперь, если ты не против, я пойду, у меня важные пору... — Стой! — приходя в себя, скомандовал Скарамучча, хватая Коллеи за запястье. — Что вообще делают на этом вашем фестивале? Коллеи воодушевленно хлопнула в ладоши и вся она вмиг преобразилась, засветилась. — Сегодня один из самых ярких празднеств в году, будут танцы и песни, фейерверки, много вкусной еды, съедутся гости со всех уголков Тейвата. Тебе очень повезло присутствовать сегодня. Праздник цветов. Все эти люди праздновали жизнь. А он шёл туда, чтобы убедиться, что она всё ещё проходит мимо него. — Еда, песни... это все понятно. А что-то интересное будет? Забавное, за чем любопытно понаблюдать? — Ох, ну... так как это праздник цветов, то все будет пестреть ими, и есть одна традиция... — Коллеи понизила голос и голос ее зазвучал таинственно, словно она погружала собеседника в некий секрет. — Девушки заранее плетут венки и выбирают кого-то, кому подарят их. Юноша, что удостоился такой чести, должен своей дарительнице танец. — Какая скучная тради... Погоди, что ты сказала? Должен танец? — Да, и они танцуют на ковре из цветов. Это очень романтично. — А если у мужчины уже есть спутница, то не будет ли это оскорбительно? — Для этого есть условный знак: юноша, в чьих волосах уже вплетен цветок, имеет право отказать в танце. — Вот как. Хорошо, ты можешь быть свободна. — Мне и не нужно было твое разрешение, — вполголоса сказала Коллеи, но Скарамучча уже витал в облаках, поэтому она просто беззвучно ушла. До вечера оставалось немного времени, многие уже выходили на улицы, пили и беспрестанно дарили друг другу цветы и пьяные комплименты. Всюду стелились головки одуванчиков, незабудок, мимоз и ромашек. Все это веселье раздражало Скарамуччу, и он, хоть и не был любителем алкоголя, потому что тот с трудом на него действовал, вознамерился сегодня все же напиться, но потом передумал, снова невольно возвращаясь мыслями к Кадзухе и их сегодняшей дружбе. — Этот идиот Каэдэхара. Ему только подливай, и он слова против не скажет, станет опрокидывать один стакан за другим, пока совсем не упадет. Это конечно странно, учитывая то, как он пекся о добропорядочности и сдержанности, а ведь так можно и секреты свои выбол... — Скарамучча внезапно осекся и секунду о чем-то поразмышляв, хитро улыбнулся, что, конечно же, было не к добру. — Ну, разумеется. Выболтать секреты. Как интересно. Сложив кимоно обратно в сундук, Скарамучча поднялся с колен и обвел взглядом свою фигуру в отражении зеркала. Он всегда был пуст. Или хотел в это верить.