Бесконечное сегодня

Я и сам себя не узнаю. Четвёртый курс выжал последние соки из моего и так слабого тела: учеба, диплом, работа. Я вернулся после летних каникул раньше, чем планировал, почти сбежал из родительского дома, надеясь на то, что станет лучше. Не стало: неведомое ранее одиночество общежития давило сильнее, чем можно было себе представить, учеба с работой поглотили полностью, я возвращался только поспать и переодеться. Мои друзья и по совместительству соседи по комнате, Джисон и Чонин, проводили свободное время со своими парнями. Я их не осуждал. Нам уже по двадцать с хвостиком, когда-то пора строить семью. За выбор партнеров мы никогда друг другу ничего не говорили. Девушки, парни… неважно. Джисон иногда ругался на Чонина, когда тот выбирал не тех, но как найти того? Не знал никто. Поэтому если рядом есть хоть кто-то — уже хорошо. Мы с Чонином вместе с первого курса, учимся в одной группе. Прошли, как говорится, и огонь, и медные трубы. Были и ссоры, и недопонимания, но друг другу мы всегда желали только счастья. По крайней мере, я надеюсь, что у него тоже так. Джисон заехал к нам в комнату чуть позже, летом перед вторым годом учебы. Тогда-то мы и познакомились с его парнем, Минхо. Их отношения часто напоминали супружеские: не было страсти, которую я привык видеть у других пар вокруг, только спокойное понимание. Даже во время ссор они могли дуться пару дней, но всегда мирились. Тихо, никто и не заметит. За них я тоже рад. Им комфортно в их мирной жизни. Работать по специальности начал я как раз в начале четвертого курса. Долго искал что-то, что будет хотя бы немного интересно. Не могу сказать, что всем доволен, но могло быть гораздо хуже. Я приходил в офис после учебы, разбирал бумаги и помогал сотрудникам в мелких вопросах. По субботам и воскресеньям — выходные. В эти дни просто отлеживался или работал над дипломом. Таким я встретил Хёджина. Когда-то он делил комнату с Минхо, но вскоре его выперли из общежития за долги по учебе. Теперь живёт у дяди, работает и, вроде как, закрывает хвосты. Мы с ним познакомились еще на первом курсе, но толком не общались. Потом, когда я стал больше времени проводить с компанией Минхо, мы увидели друг друга чуть глубже. Он даже был первым, кто воочию однажды застал мою истерику. Хёнджин также был другом моего бывшего, Чанбина. Не знаю, как мы с ним сошлись, но о прошлом не жалею. Уже не болит. — Ты как? — спрашивает и смотрит в душу. Пытается, по крайней мере, но закрываюсь, нацепляю улыбку. — Нормально. Как сессия? Обсуждаем экзамены и немного диплом. Зима в этом году пришла рано и выдалась особенно холодной, говорим и при это. Но Хван все еще смотрит пристально и не сдерживается от замечания, когда прощаемся: — Ты сильно похудел, Сынмин. Ты точно в порядке? — Разве? Я не заметил, — смеюсь и ухожу, Чонин ждет на улице. Конечно, заметил. Сначала ушли щеки, так любимые мамой, потом зачатки второго подбородка и, спустя время, небольшой животик. В конце концов к началу зимней сессии я начал походить на живого мертвеца. Не мог заставлять себя есть, да и не хотел, если честно. Как-то пытался силой запихнуть в себя еду, попытка оказалась неудачной. Так и бросил эту затею. Питался, если повезет, раз в пару дней, чем-то легким вроде риса с какой-нибудь закуской. Вместо еды сигареты и кофе. Появились синяки под глазами, не проходили ни на день, и слабость в теле. И тем не менее в моем состоянии мне комфортно, хотя бы смог без осуждения смотреть в зеркало. На накопленные деньги после получения диплома смог снять себе маленькую, почти крохотную квартирку на окраине города. Но вещи разбирать не стал, коробки так и стоят по углам уже вторую неделю, все равно возвращаться в общежитие к началу учебного года. Магистратура была решена еще в школе, родители не потерпели бы ничего другого. Спорить не хотел, да и это означало дополнительные пару лет на их обеспечении. Можно было бы попытаться переубедить, но смысла не было что тогда, что сейчас — никаких целей на будущее нет. В университет поступил тот, в который смог по результатам вступительных, специальность выбрали родители. Я с ними лишь согласился, не имея понятия, чем бы сам хотел заниматься. Так что никогда не жаловался. После обустройства на новых квартирах решили встретиться, под пиво отметить окончание учебы. Собрались у Джисона и Минхо, позвали помимо Хёнджина еще Чана: никто кроме меня с ним не был знаком, а это, вроде как, хороший повод. Обсудили учебу, диплом, планы на будущее. Все, кроме Хвана и Бана, собирались учиться дальше, хотя я честно не понимаю, зачем это Минхо. Он никогда не был примером для подражания в рвении к знаниям, но, наверное, у него была своя причина для этого. Не осуждаю и с вопросами не лезу. Чан занимается семейным бизнесом, в прошлом году своими руками построил дом, в который теперь зовет Чонина. Пытаюсь не вспоминать, как их отношения здорово потрепали мне нервы, и просто радоваться. В конце концов, Чонина не переубедишь, остаётся только в случае чего подставить плечо для слёз и соплей. Проходили и такое. Играем в настолки, чувствую себя наполненным. За этот год отвык от людей, состояние не позволяло стремиться к общению первым, но по таким вечерам, честно, скучал. Вспоминаю, как собирались так на третьем курсе. Компания, конечно, была больше. Теперь же кто-то уехал в родные города, с кем-то просто перестали общаться. Остались таким небольшим составом. Постепенно накрывает меланхолия. Оправдываюсь желанием покурить и ухожу на балкон, предварительно написав Чонину, чтобы не шел следом. Хочу побыть один. Затягиваюсь, смотрю на темное небо и стараюсь не уйти в это состояние полностью. Пытаюсь вспомнить о чём-то хорошем, но всё позитивное всегда заканчивается разочарованием. В людях, во времени, в себе. Наверное, это и есть жизнь: чередуется белыми и чёрными полосами, в промежутках серое, на белом яркие кляксы. Мы неумолимо взрослеем, у каждого свои цели и стремления. Чувствую себя белой вороной, не видя свою жизнь завтра. В последнее время у меня только бесконечное сегодня. Дергаюсь, когда чувствую на плечах собственный свитер. Хёнджин тоже вышел покурить. Молча вдыхаем дым, смотря на жизнь под окнами. Спокойно, не хочу притворяться. Фоном звуки музыки и голоса ребят, что-то весело обсуждают. — Ты как? — В порядке, — не лгу. Порядок у всех свой, в моем — сохранение нервной системы. — Я тебя когда зимой увидел, подумал, показалось. И все-таки ты сильно похудел. Ты вообще хоть что-то ешь? — Бывает, — здесь тоже говорю честно. С течением времени отношения с едой не улучшились, раз в день запихиваю в себя неважно что, лишь бы желудок не тянул. Гастрит иногда дает о себе знать, но таблетки здорово помогают. Хёнджин молчит. Возможно, подбирает слова, чтобы помягче сказать, какой я сказочный идиот. Хван никогда не говорил мне слова против, выслушивал, когда это было нужно, поэтому, наверное, с ним спокойно. — И как парни до сих пор тебя не прибили? Хотя ты, кажется, сам с этим прекрасно справляешься. Улыбаюсь, согласно кивая. Да, сам замечательно медленно свожу себя в могилу. Молчим некоторое время, просто смотрим на мир за пределами квартиры. Не хочется о чем-либо разговаривать, но у Хенджина это желание, похоже, есть. — Ты знаешь, что Чанбин уехал? Кажется, родители нашли ему отличную работу в фирме друзей. — Нет, не знаю. Но этого стоило ожидать, у него всегда были такие планы. — Сынмин, я не могу не спросить. Ты из-за него сам на себя не похож? — Возможно, — поразмышляв какое-то время, все же отвечаю. — Но точно не сейчас. Это было так давно, что я уже и не вспоминаю. Когда только начинали встречаться с Чанбином, я был веселым. Душой компании, как говорили друзья, которую всегда звали на все сборы. Четыре действительно долгих месяца мы почти всегда были вместе, общая компания позволяла, а потом стало не до этого. Чонин как-то обиделся на то, что я постоянно спал. Приходил с учебы и заваливался на кровать до утра. Просыпался на пару часов, позвонить родителям и посмотреть что-то в телефоне, и даже в это время почти не разговаривал с парнями. Оказалось, депрессия. Кстати, Чонин и был тем, кто отправил к психологу со словами «ты уже даже меня заебал, придурок». Специалист отправил к другому, психотерапевту. Тот и поставил диагноз, прописал таблетки и взял обещание оставаться живым. Хёнджин хотел сказать что-то ещё, но его прервал звонок моего телефона. Отец. Мы давно с ним не разговаривали. — Да, пап? Хёнджин берет свой телефон, вызывая улыбку. Благодарен, что он не собирается лезть не в свое дело, подслушивая разговор. — Сынок, как твои дела? — голос отца уставший, хорошо хоть не заболевший. — Все хорошо, пап. Твои как? Не болеешь там? Разговариваем с отцом ни о чем. Обсуждаем его и мою работу, погоду, сериалы, которые смотрели в последнее время. Улыбаюсь. С ним отношения всегда были лучше, чем с матерью. С той тем для разговоров всегда было больше, но доверять получалось только отцу. — Когда ты домой? — спрашиваю, закусывая губу. Родители разошлись год назад, летом, это, наверное, добило меня еще больше. Теперь отец, приезжая с работы, живет за городом, в небольшом домике своего детства, мама уехала к тете, живут вдвоем, тоже загородом. Тяжело возвращаться к ним, когда в привычке ужинать всем вместе, а по выходным выходить куда-то гулять. — Еще два понедельника, — смеемся. Уже лет десять так отсчитываем недели до его возвращения. — А ты? Успеешь до учебы приехать? — Обязательно. Сходим на рыбалку? В глазах накапливается влага. Не могу сказать, что родители никогда не ругались. Мать всегда была недовольна из-за бабушки, отец всегда был на стороне второй. Сестра, которая до этого времени жила с родителями, нашла работу где-то на севере страны и уехала туда. Теперь с ней видимся пару раз в год, на праздники. Я могу понять, почему родители расстались, но мой детский воздушный замок со счастливой семьей разрушился. — Ты чем занимаешься? Уже разобрал вещи в квартире? — Зачем? Все равно через месяц обратно в общагу. Мы с ребятами сидим у Джисона, отмечаем диплом. Мать всегда была против, чтобы мы с сестрой курили или пили. Отцу было все равно, главное, чтобы я был в безопасности. Поэтому только с ним получалось честно обо всем поговорить, а не придумывать причины, почему не удалось позвонить вечером. — Я понял. Тогда не буду отвлекать. Аккуратно там. Мы заканчиваем разговор, тяжелый вздох срывается с губ. Даже спустя год трудно поверить, что нашей семьи больше нет. Хёнджин продолжает молчать, но уже не залипает в телефон. Закуривает вторую и протягивает пачку мне, предлагая. Соглашаюсь, уже через пару секунд вдыхая в себя дым. Нервы не успокаивает, но больше нет желания плакать. — Слышал, что твои родители развелись. — Не развелись, разошлись. Хотя, одно и то же, ты прав. И часто вы с Минхо меня обсуждаете? — Меня же отчислили, с общаги выселили, как-то надо иногда оставаться в курсе событий. И вообще это Джисон однажды проболтался, когда мы виделись. — Тебя все-таки отчислили? Не слышал об этом. — Ты бы знал, если бы больше общался с парнями. Джисон говорил, вы теперь просто как соседи живете. Удивлен, что ты про родителей им вообще рассказал. — Если честно, даже не собирался. Так получилось. Курим еще которое время. Хоть и не виделись давно, обсуждать как будто нечего. Возвращаемся к ребятам, Чонин смотрит так, будто в душу пытается заглянуть. Улыбаюсь криво мол все в порядке, не переживай, и он кивает. Ведь действительно все в порядке, собственные тараканы в голове не должны мешать другим. Домой провожает Хенджин, солгав, что нам в одну сторону. Не имею понятия, где именно он живет, но точно не в моей стороне. В любом случае, его выбор. Через несколько дней, вернувшись с работы, бездумно залипаю в ленту интернета. Успел пообедать, поэтому сейчас есть вообще не хочется. В планах заставить себя сходить в душ и лечь спать, но им не суждено сбыться, потому что в дверь кто-то настойчиво звонит. Когда никого не жду, вообще не подхожу к двери, но кому-то очень нужно попасть в квартиру. Поднимаюсь с дивана и открываю дверь, едва успевая поймать челюсть, которая так и стремилась пробить пол. — Ты чего здесь? — Дядя уехал куда-то по работе на пару дней, парни тоже разъехались по домам, мне скучно одному, — Хёнджин проходит в квартиру, будто он тут живет. Молча пропускаю внутрь и, закрыв дверь, возвращаюсь на диван. Скачал недавно какую-то игру, теперь вот коротаю время в ней. — Где у тебя посуда? Никакие коробки, кроме ванных принадлежностей и одежды, не разбирались с самого приезда. Небольшая домашняя библиотека стопками ютилась у тумбы под телевизор, тот и вовсе никогда при мне не включался в розетку. Это не мой дом, нет смысла что-то здесь обустраивать и наводить уют. Все равно возвращаться в общежитие. Молча показываю на коробки, они подписаны, так что сам разберется, раз решил похазяйничать на чужой кухне. Спустя некоторое время подходит к дивану, протягивая тарелку с лапшой. — Не хочу, спасибо. Если запачкаешь диван, химчистку оплачиваешь сам. Хёнджин непреклонен, почти силой сует тарелку мне в руки и начинает есть сам. По его взгляду понимаю, что не отстанет, пока не съем хотя бы пару ложек. Вздыхаю тяжело и заставляю себя немного поесть. Не выходит даже половины, когда убираю тарелку и встаю с дивана. — Я в душ, не забудь вымыть посуду. Через пару дней еду домой, к матери. Она встречает долгими теплыми объятиями и вкусной домашней едой. Пытаюсь впихнуть в себя больше, чем могу обычно, и все равно мама остается недовольна. Говорю, что доем позже, и выхожу во двор. Здесь когда-то мы с сестрой бегали летом, обливая друг друга водой из шланга, помогали собирать фрукты и овощи осенью, а зимой с отцом чистили снег и лепили снеговиков. Мама всегда встречала нас в кухне, наготовив с бабушкой кучу вкусной еды. Теперь бабушки нет, нашей семьи тоже, остались лишь приятные воспоминания. Когда возвращается с работы отец, еду на несколько дней к нему. Как он и обещал, идем на рыбалку, купаемся в теплой чистой реке и устраиваем ночевки в палатке. Папина мать, которую даже не хочется называть бабушкой, ведь, по моему мнению, она разрушила нашу семью, приехала тоже, мешая нашему спокойствию. И готовила она хуже мамы, еда вообще не вызывала аппетита. Но проведенному времени с отцом был рад. — Не перенапрягайся, хорошо? Я знаю, ты умный, так что просто двигайся в своем темпе, — отец тепло обнял меня, провожая меня на вокзале. Киваю и сажусь в автобус. Кажется, детство отдаляется вместе с силуэтом отца, который до последнего не уходил, смотря в след. Спустя месяц после получения диплома решили собраться с парнями у меня, под пиво обсудить работу и неважно что ещё. Скучаю по времени в общежитии, когда собирались каждый вечер. Иду после смены с метро и думаю о том, что бы приготовить. Сам есть не собираюсь, тошнит от любых запахов еды, но парни приедут сразу после работы. Когда Чонин жил с Чаном на втором курсе, они всегда кормили меня, стоило прийти к ним в гости. Понимаю, что забыл предупредить Хенджина, когда уже захожу в квартиру. Получаю невесомый поцелуй куда-то в макушку, передавая пакеты с продуктами и разуваясь. Хван уходит разбирать продукты, и я замечаю парней за столом. Смотрят со смешинками в глазах вперемешку с удивлением. Точно, я же им так ничего и не рассказал. Умываюсь и переодеваюсь в домашнее под внимательными взглядами. Хенджин спрашивает, ел ли я. Честно признаюсь, что нет. Смотрит пронзительно, устало выдыхает и накладывает порцию мне. Понимаю, что для него я обуза, не того он хотел для меня, но сделать ничего не могу. Барахтаюсь в этом состоянии, без сил и, если честно, желания что-либо менять. Устал бороться. Съедаю только половину и открываю пиво, перемещаясь на диван. Парни идут за мной, Хенджин садится на полу у журнального столика. Обсуждаем работу, взрослую жизнь и будущую учебу. Хван единственный из нас, кто решил не идти дальше, в магистратуру, в обсуждениях почти не участвует. Но поднимает голову сразу же, когда слышит от парней, что они не собираются обратно в общежитие. Поджимаю губы, звучит, как предательство. Насколько бы я не любил одиночество, там, вместе, было легче. Когда сильно накатывало, всегда мог с кем-то поговорить. Не делиться, отвлечься. Теперь возвращаться не хочется тоже, зачем без них. Так, кажется, и заканчивается юность: мы потеряемся в своих заботах, будем общаться по переписке раз в неделю, если не реже, и все меньше видеться в реальности. Не комментирую. В конце концов, их мотивы вполне понятны: Чонин опять живёт с Чаном, Джисон с Минхо. У них все хорошо и нет надобности в том, чтобы жить где-то не вместе. Вместо этого хочу закурить. Поднимаюсь с дивана, нахожу пачку в рюкзаке и понимаю, что закончилась. Раздражение поднимается волной, выдыхаю, плюхаясь обратно на диван. Хенджин встает следом, заглядывает в холодильник и говорит, что пока не слишком поздно, сходит ещё в магазин. Запоминает, что взять парням, но когда киваю на свое пиво, понимаю, что тот уже не смотрит. Накидывает толстовку поверх домашней футболки, сует ноги в резиновые тапки и уходит. Наверное, специально, чтобы мы с парнями могли поговорить о чем-то, о чем не можем в его присутствии. Например, о нем, о нас. Парни допрашивают с пристрастием, но я ничего интересного сказать не могу. Говорю про случайность, что после того вечера Хенджин просто никуда не делся. Про случайные поцелуи и щемящую душу заботу. «Но вы всё ещё не встречаетесь?» — Чонин удивлен, и я могу это понять. Отвечаю, что мы не обговаривали этот момент, все происходит само собой. Парни отстают. Мы обсуждаем их личную жизнь, как пытается меняться Чан и новую работу Минхо, когда возвращается Хенджин. Закидывает пиво в холодильник, отдает снеки парням и протягивает мне пачку сигарет. Красный Chapman в прозрачной полиэтиленовой упаковке греет руку. Благодарно киваю, улыбаясь краем губ, и отхожу к окну. Подоконник достаточно широкий и прочный, чтобы выдержать, забираюсь туда с ногами. Поджигаю сигарету, чувствую приятный вкус во рту и прикрываю глаза. Парни фоном о чем-то разговаривают. Слова соединяются в одно большое, не разобрать. Вместо этого вспоминаю четыре года жизни вместе. С Чонином сначала не ладили, с Ханом почти не общались, и только на третьем курсе почувствовали что-то родное. Собирались по вечерам в комнате, разговаривали обо всем, смеялись. Теперь все меняется, неумолимо, нежеланно. Мысли о вечности гложат. Мы — маленькие песчинки в этом мире, ничтожества. Но мы живем. Только у кого-то это получается, а кто-то я. Где-то когда-то услышал фразу, что есть большая разница между не родиться и умереть. До сих пор не знаю, что бы выбрал. Наверное, первое. Окурок дымится в пепельнице, когда иду в ванную, забывая закрыть дверь на замок. Забиваюсь в пространство между раковиной и душем, пытаясь схватить воздух. Дышу и ртом, и носом, но он застревает где-то в гортани, не проходя в лёгкие. Задыхаюсь. Отец сказал бы, надо бросать курить. Я знаю, что это паника. Неприятные мысли о смерти склизкими, липкими щупальцами все глубже и глубже утаскивают в свою бездну. Картинка перед глазами размывается, не различаю реальности, ощущая себя где-то в пространстве и одновременно нигде, как в полете. И никакие наркотики не нужны, чтобы чувствовать приход. Никогда не замечал, насколько бесшумно открывается дверь в ванную. Может, я настолько утонул в собственном сознании. Но в моменте вижу перед собой силуэт. Хенджин. Странно, что не Чонин или Джисон, они всегда замечали мои состояния. Уходит обратно, что-то говорит парням. Опять не разбираю слов, слишком приглушённо. Закрывать глаза нельзя, но я это делаю, ещё больше утопая. Воздух в лёгкие поступает урывками, поэтому я ещё не задохнулся окончательно, наверное. Но Хенджин возвращается, садится рядом с широко разведёнными ногами и тянет в свои объятия. Переворачивает мое слабое тело как тряпичную куклу, обнимает со спины. Похоже на кокон. Защищает от внешнего мира, не зная, что вся тьма не там, она внутри. Сквозь сознание слышу его голос. О чем говорит, не понимаю, но плыву на него как к спасательному кругу, лучу солнца сквозь толщу воды. Постепенно разбираю, что просит дышать, повторяет «вдох-выдох», дышу с ним. Объятия согревают, мягкие поглаживания возвращают в реальность. Чувствую на щеках дорожки слез, даже не вспомню, в какой момент не удержал их. — Умничка, — шепчет в волосы, когда понимает, что прихожу в себя. Киваю запоздало мол да, я тут, не переживай. Он помогает подняться и оставляет умываться, дверь не закрывает. Смотрю на себя в зеркало как на незнакомца. Года два назад ещё было не так, я видел в этих глазах свет. Слышу, как заваривает чай на кухне. Не мне, себе, для него тоже стресс. Он видит меня в таком состоянии впервые, прежде были только слезы, хотя бы мог отвечать на его вопросы. Шатаясь, выхожу из ванной, пытаясь натянуть улыбку. По взгляду понимаю, бесполезно, он читает меня лучше, чем я сам. Ложусь на диван и укрываюсь пледом, надеясь, что завтра станет лучше. Лежим в кровати под одним пледом. Он обнимает меня со спины, чувствую себя маленькой ложкой. Внутри странное спокойствие, от панической атаки только отголоски в дрожащих руках и слабом першении в горле. — Сынмина, — тихо тянет Хёнджин, перебирая пальцами мои волосы. — М? — тихо отзываюсь, млея от нежной ласки. — Ты ведь ходил к психологу, да? Где твои таблетки? — Бросил спустя месяц, наверное. Родители были против, — говорю спокойно, хотя понимаю, как бредово звучит. Возможно, если бы тогда продолжил, сейчас не находился в таком состоянии. — Против? Почему? — слышу недовольное удивление в голосе. И почему его это так напрягает? — Потому что для них любой психолог — шарлатан. Сестра решила, что это просто недостаток витаминов в организме, они её и послушали. Отец сказал, что больше двигаться надо, а когда грустно — звонить им. Вспоминаю тот период как нечто страшное. Той зимой расстались с Чанбином, не сошлись характерами и взглядами на жизнь. Сейчас думаю, что для него я просто был удобным вариантом. Тогда для нас обоих это был первый опыт однополых отношений, для меня — в целом первых. Не жалею ни о чем, никогда не жалел, но если бы предложили повторить — непременно отказался бы. В первый же день отношений я честно признался, что имею свои скелеты в шкафу, показал шрамы на руках и ногах, предупредил, что для меня важно. И он согласился. Первые два месяца всё было замечательно. Проводили вместе время, гуляли, смотрели фильмы. Мы даже не трахались. Занимались любовью. Даже расстояние выдержали, когда домой разъезжались на месяц, переписывались постоянно, иногда созванивались. Он писал то, что мне всегда хотелось услышать по отношению к себе. Когда вернулись, что-то изменилось. Он не признавался сначала. Говорил, что всё в порядке, он просто устал на работе или болит голова. Я не лез. Иногда обсуждал то, что волнует, тревожит, но в конечном итоге свои собственные загоны начал прятать глубоко внутри. Так и расстались. Он говорил, что нам в любом случае придется расстаться, ведь такие отношения в современном обществе неприемлемы. Его родители уж тем более не одобрили бы такой союз. Потрахались, и он ушёл. Решение принял я, потому что он никогда не мог взять на себя такую ответственность. Для меня по сей день он просто слабак, трус, неспособный принять решение. Два месяца занимался самообманом, что мне плевать. Что не болит, что смог подготовиться. Оказалось, не смог. Не спал ночами, кошмары снились, вместо этого отсыпался днем. Чонин с Джисоном говорили, что во сне кричал. Сил не оставалось просто с кровати встать, на учёбу забил. Из интересов остались сериалы, редко книги и, в основном, соцсети. Бесконечно листал ленту, но не плакал. За всё это время ни разу не заплакал, не получалось. В один из вечеров устал окончательно. Парни были заняты своей личной жизнью, так что продинамили, когда попросил их просто прогуляться. Вышел один, сам не понял, как дошёл до небольшого моста. Смотрел на проезжающие внизу машины и бесконечно думал о том, а что если… Скурил полпачки, почти решился, тем более людей почти не было, но вспомнил о родителях, о сестре. Для меня мучения закончатся, но что станет с ними? На первом курсе умерла бабушка с маминой стороны, плакали тогда все. Даже отец на похоронах не мог сдержаться, потому что бабушка была лучиком света для всех нас. Я бы никогда не смел вновь окунуть их в это состояние. Ушел. Через пару дней записался на прием к психологу. Время было только с утра, перед занятиями, но после сеанса сильно об этом пожалел. Милая женщина выписала направление к психотерапевту. Это, наверное, добило меня окончательно. Мысли, что уже настолько не справляюсь сам, что слабак, съедали изнутри. Всю дорогу до учебы плакал в автобусе, ловя косые взгляды. Честно, было плевать, что они там себе думают, в голове крутилось только то, что я ненормальный. Здоровому человеку таблетки не прописывали бы. Первая неделя приема прошла как в тумане. Вообще не помню, как себя чувствовал и о чем думал. Спал еще больше, почти сутками. Преподаватели уже начали задавать вопросы, где я пропадаю. Сказать правду не мог, проблем было бы не избежать. Спустя еще неделю улучшений не было, но начал заставлять себя делать хоть что-то. Родителям осмелился сказать спустя почти месяц приема таблеток, они отреагировали вообще не так, как мне представлялось. Смеялись, что мне нечем заняться и я нашел причину постоянно валяться в кровати. Не говорил про мысли о смерти, поэтому такая реакция, наверное. В конце коцнов я оказался слишком слаб, чтобы им перечить. Понимал, что скоро поеду домой и скрыть таблетки от них не получится, поэтому пришлось бросить. Сам, без специалиста как-то справился даже без синдрома отмены. Не скажу, что тот месяц сильно чем-то помог, но мысли о самоубийстве по крайней мере стали приходить все реже. — А если ты сходишь опять? Может быть, он сможет помочь тебе без таблеток? Неопределенно мычу, в воспоминаниях проваливаясь в сон. Но размышляя об этом на следующий день, понимаю, что не решусь на это. Не могу похвастаться своей жизнью сейчас, но я к ней привык. Возможно, реагировать так ярко на стресс не совсем адекватно, но я смирился и постепенно научился с этим жить. Пугаю этим Хенджина и только поэтому решаю, что буду с этим что-то делать. Но уже сам, без специалистов. Обязан справиться самостоятельно. Хван прочно остался в моей жизни. Раз уж парни решили не возвращаться в общежитие, я также остался в этой квартире. Со временем, растягивая это на недели, разобрал коробки, а потом заметил, что вещей становилось все больше. При условии, что я по магазинам вообще не ходил, покупал лишь продукты. Хван брал с собой одежду на замену, когда приходил после работы, в шкафу для этого выделилась отдельная полка, которая вскоре переросла в половину шкафа. Он пытался откармливать меня, но продолжал чувствовать мои ребра, когда обнимал. К новому году я точно мог сказать, что мы в отношениях, в таких, которые всегда мне представлялись, но это все еще не обсуждалось. Чонин с Джисоном подшучивали над нами, но мы не обращали внимания. Отметить новый год Чонин с Чаном позвали в свой дом, собиралась большая компания, которая была когда-то, за исключение пары ребят. Детей, благо, ни у кого не было, не умею с ними общаться. Мы с Хенджином решаем приехать пораньше, помочь с уборкой и готовкой, но в доме уже Джисон с Минхо, так что открываем пиво и постепенно накрываем на стол. После полуночи выходим во двор запустить фейерверки. Стою немного в стороне с сигаретой в пальцах, смотрю на друзей и думаю, что на самом деле все в жизни не так плохо. Да, мы уже не так близки, как раньше, у каждого свои заботы и тараканы в голове, и тем не менее мы можем быть счастливы. Хенджин подходит тихо, вырывая из мыслей, и обнимает со спины. Прикрываю глаза, полностью доверившись и облокачиваясь на его грудь почти всем своим весом. Выдерживает и и ни слова против не говорит. — Ты в порядке? — тихим шепотом у уха. Улыбаюсь от щекотки, но согласно киваю. — Лучше, чем когда-либо. — Я рад. Сынмин, — тянет Хван, разворачивая мою невольную тушку к себе лицом, и берет нежно за руки. — Я… Я должен был сказать раньше, наверное, но что-то не находил времени и возможности. Я люблю тебя, Сынмин. Смотрит пристально, в глубину, видит всех чертей и принимает, соглашается с ними. Улыбаюсь, чувствуя влагу в глазах, поднимаю взгляд в небо, пытаясь скрыть ее, но смотрю обратно и киваю. Слова еле даются, но обязан ответить. Не ему, себе. Отпустить прошлое, принять настоящее. — Я люблю тебя, Хенджин.