Мерзость

— У меня нет пупка, потому что я никогда не рождалась, — однажды говорит Бёрди, смешливо прищуривая глаза. В доказательство она приподнимает край футболки и оттягивает пояс старенькой школьной юбки, и пупка у неё действительно нет. На его месте вроде как есть небольшая впадина, которая как бы предполагает его наличие, но его там нет. Ничего. Пусто. Доу не чувствует омерзения, но все равно морщит нос. — Фу, прикройся. Бёрди перестаёт улыбаться и дерганно заправляет футболку прямо в велосипедки. Доу думает, что это был первый раз, когда она видела ее живот. Бёрди неполноценна — у нее нет ни шрамов, ни родинок. Кожа обтягивает ее мясо, словно тоненькая резина. Первым, что им вколотили при подготовке, была мысль, что Бёрди не человек. Во избежание нарушения протокола, все исполнительные лица ОПСУС обязаны говорить о ней исключительно в сухой обезличенной формулировке — «объект». Доу больше в ОПСУС не входит, но кое-что из головы выбить трудно. Из особых примет: у Бёрди с шести лет отсутствует фаланга указательного пальца на правой руке. Это отмечено в третьей строчке ее досье. Вроде как, палец попал в спицы велосипеда; вроде как — случайно. У этой Бёрди все пальцы были на месте. Берди жмурится в закатных лучах, откинувшись на ступеньку. Она может тухнуть здесь целыми днями, но никогда не загореет. Бёрди ровно пять ступенек в длину и одну в ширину. Столько, сколько Доу помнила себя здесь, она всегда думала: «Нахера тут эта лестница? На кой черт она здесь нужна?» В городе на тысячу человек, она ведёт на единственный крохотный вокзал, где и до происшествия никого не бывало. У нее нет поручней или пандусов, а еще она вся из бетона. Ширина метров пять, длина метров десять. Уродливая, пиздец. Она всегда была тут? Или появилась уже после? Это один из тех вопросов, которыми начинаешь задаваться, когда тот факт, что небо над головой ненастоящее, перестаёт беспокоить. — Я бы поверила тебе на слово, — равнодушно добавляет Доу, искоса следя глазами линию чужой шеи. — Правда? — Берди робко улыбается, слепо потупив взгляд. — Я бы сама себе не поверила. Доу хмыкает. Причин не верить у нее нет. Слово Берди — закон. Что угодно может стать правдой, если так пожелает Бёрди. Но со всей этой властью Бёрди все еще ненавидит врать. — Покажи мне свой пупок, — просит Бёрди, осторожно приподнимаясь на локтях. Доу слушается, не задумываясь. Она выполняет приказы так же естественно, как моргает — именно поэтому она решила больше этого не делать; именно поэтому Бёрди — причина, почему она может себе это позволить; именно поэтому она слушается Бёрди. Чем такая свобода отличается от той, что у нее была раньше, Доу еще не решила, но в запасе у нее еще куча времени, а в городе совсем нет часов. Ни одна секунда не будет потрачена зря, если поверить, что времени не существует. Доу поднимается на ноги и выправляет рубашку, одной рукой держит хлопковые края, другой — приспускает юбку. Берди подавляет восхищенный вздох. — Ну разве это не чудо? — Нет, не особо. — Разве это не напоминает тебе о матери? Доу хмурится и думает о женщине, которая готовит ей завтрак каждый день вот уже пять лет, и в этот момент почему-то не может вспомнить ее лицо, да и слава богу. Какому богу? — Можно потрогать? Доу отстранённо кивает, и Берди поудобнее присаживается на колени. Доу морщится, когда холодные пальцы касаются ее живота. Бёрди выглядит очарованной, и из всего именно это вдруг почему-то вызывает отвращение. — Это доказательство абсолютной любви. Здесь нет никакой любви. В этом городе все искусственное, и любовь тоже. Жилых домов больше трех сотен, и в большинстве из них никто не живет. Они все такой же муляж — декорация, чтобы Бёрди жилось спокойнее. — Это доказательство твоей человечности. Ты даже не представляешь, как тебе повезло. — Но ты же как-то появилась на свет? Это то же самое. Берди качает головой и думает очень долго. А затем усмехается. — Наверное, можно сказать, что я вылупилась из яйца, — она легко пожимает плечами и за весь оставшийся вечер больше не улыбается. Тело Бёрди обнаружили ночью на двадцать восьмое августа, в двух километрах к востоку от города. Говорят, у нее не было головы, но это не совсем правда. Частично, голова все-таки была. Срез был настолько точный, что крови практически не было. Со всеми зубами и языком, нижняя челюсть осталась почти нетронутой. Уже позже, по стоматологическим картам ее и опознали. Доу заправляет рубашку и думает, что от Бёрди ее тошнит.