Оргазм "на чай"

Антон не любит молчать. Его голос – громкий, звучный – однозначно приятный и запоминающийся. Его легко узнать в толпе, в видео, что играет у кого-то там далеко всего несколько минут; с закрытыми глазами, в два часа ночи после трёх суток бодрствования – всё равно понять, что это – Антон Шастун, тот самый с ТНТ, – точно получится. Антон громко смеется, заражая всех вокруг своим позитивом и положительной энергией – приятной на ощупь и на вкус; один раз ощутишь её рядом – захочется впитать в себя и продолжить передавать по кругу. Шаст тот самый тип людей, который не контролирует своё тело во время приступов веселья – он валится вперед, слабо бьет себя по ляжкам, раскачивается, как огромная надувная фигурка, зазывающая посетить какое-нибудь заведение или заправку. Никто не любит прятать в себе эмоции, даже если иногда и приходится. Антон не собирается накрывать пятью одеялами грусть, печаль и тоску, – а если и накидывает их сверху, не подтыкает углы. Близкие люди всегда видят резкие перемены в его настроении, и действуют в зависимости от ситуации – выучили, когда стоит пытаться помочь, а когда лучше выслушать, разделить молчанием чужую грусть и лишь молча обнять. Работа в телевизоре – почти в буквальном смысле внутри него – очень выматывает. Антон бы даже сказал – заебывает. И пусть на съемках телепроекта он вместе с ребятами появляется раз в несколько месяцев, и по большей части они работают на продвижение собственного ютуб-канала – та неделя, забитая под завязку пулами, гостями, визажистами и операторами внутри небольшого павильона в ГлавКино, выматывает на год вперёд. Прокачав популярность – в самом хорошем смысле – Антон радуется приглашениям на новые передачи и шоу, но иногда молча стучит головой о подушку от усталости, понимая, что на завтра снова в планах посещение чьего-то проекта. Сна в его жизни, в какой-то момент, стало критически не хватать. Но Антон по прежнему улыбается и заливается смехом, закатывает глаза и втыкает в стену; меняет эмоции, как заснеженные варежки после прогулки зимой. Может себе позволить, ведь знает – аудитория переживает за его состояние больше, чем он сам. Большая любовь к песне «В самое сердце» прекрасно отражает мнение Шастуна. Лазарев поёт о том, что молчать – гораздо больнее, и лучше срывать голос и кричать. Вот Шаст и следует по давно выученным наизусть словам – даже не произнося звуков, кричит о своих чувствах, что можно легко прочитать в его глаза. Арсений говорит – ты палишься; Арсений смущенно отводит взгляд, но сам весь искрится от сносящих с ног чувств, что исходят от Шастуна. Тот забил на всё и просто кайфует, не запирает сердце на замок и – снова – не накрывает пуховыми одеялами свои эмоции. К чёрту эти одеяла вообще, дома топят, и хорошо, что не соседи сверху. Антон любит молчать лишь в одном случае – когда Арсений, его самый умный Арсений, просто говорит. Делится историями из жизни, рассуждает на эти его философские темы, уводит рассуждения в планы на будущее. И часто сжимает тонкие антоновы пальцы в своей руке, делясь теплом. Свой громкий, звучный, однозначно приятный и запоминающийся голос Антон любит проявлять во время секса. Когда Арсений долго растягивает его пальцами, слабо сжимая другой рукой талию и жмурясь от бегущего по телу собственного возбуждения. И тихое мычание, и протяжный скулеж – господи, Арс, как же хорошо, – сносят мысли, мешают их в бесформенную кучу, оставляют после себя лишь тянущую пустоту в голове. Арсений сходит с ума от каждого сиплого выдоха. От дрожащих губ, блестящих от его собственной слюны; влажных кудряшек, разметавшихся во синей наволочке в белый горох. От мутного взгляда, снова кричащего о любви, о желании быть рядом, о желании чувствовать его в себе. Он мягко водит подушечками пальцев по предплечьям – перед этим вытерев руку от смазки, – целует шею и плечи, прихватывая губами. Нависает сверху на выпрямленных руках, не отрываясь смотрит в зелёные глаза, а затем, когда парень не в силах сдержаться, вытягивается на постели и закидывает голову назад, проводит языком полосу от подбородка до мочки уха. Антон не любит молчать. Но чёрная полоса скотча липнет к пухлым губам. Раздражает кожу вокруг рта, оставляет тонкий слой клея, что для кого-то вкусно пахнет, а для кого-то – раздражительно химозно. Звуки тонут внутри, без шансов стать озвученными, руки отчаянно жестикулируют, приняв на себя свою участь – они единственные, кто должен помочь донести информацию о названии и содержимом блюда. «Без чувств» сегодня максимально не в своём формате. Димка в наушниках – катаклизм и чей-то страшный кошмар, Арсений с маской на глазах рядом с Серёжей смотрится так непривычно и, наверное, неправильно. Устоявшиеся роли перетасованы и выданы другим; зрители в восторге, а вот ребята испытывают смешанные чувства. Но импровизация на то и импровизация, что из ничего нужно сделать красоту. Быстро перестроить мозг на другую задачу, другие действия – не отработанные, не отточенные. Антон привык кричать и стучать колотушкой по столу, привык слушать громкую музыку и говорить всё, что придёт в голову, насмотревшись на пляшущего перед глазами Арсения. Тот обычно не ищет лёгких путей, и объясняет через ассоциации, похожие слова лишь малой долей от ста процентов, включает режим той самой невероятной и непонятной планеты в своей голове. А сейчас он старается из речи Димки выявить те самые правильные слова, на ощупь ищет ингредиенты, топчется за кухонной стойкой. Крутит головой из стороны в сторону, как будто видит что-то кроме глубокой темноты. Вцепляется пальцами в прозрачную миску – но судить о её прозрачности не может. Кудряшки Антона скачут и прыгают, когда тот машет головой. А делает он это часто – когда Димка не вдупляет от слова совсем, что до него пытаются донести, приходится идти новым путем и объяснять заново, но заходя с другой стороны. Антон почти танцует тектоник, краснеет лицом – от гнева или духоты; ноздри широко раздуваются, отчаянно тянут воздух. Скулы всё равно ходят ходуном – даже с заклеенным ртом, Шаст пытается открывать рот и говорить предложения. Да ему бы и одного слова хватило. Просто проорать «сука» – и уже бы полегчало. Спасибо русскому мату за возможность вкладывать все свои эмоции всего в четыре буквы. Антон думает – прикол. Всё в прикол – новая роль, что-то интересное, что-то необычное для них и для телезрителей. По нему может и не видно, но он действительно кайфует от этой игры. Где-то в сердце отведено отдельное место для импровизаций, где участвуют все, вчетвером. Без разделения на парочки, троицы и прочие возможные соединения. Арсений знает, что его неловкость и рассеянность для всех остальных – последствия временной потери одного из органов чувств. Образ Шастуна с заклеенным ртом, с пока что спокойным взглядом – долгим, напрямую – до сих пор маячит под закрытыми глазами. И Попов часто облизывает губы, думает совсем не о том, о чём должен. Старается потушить вмиг вспыхнувшие эмоции, что до сих пор, даже спустя столько времени, мешают концентрироваться на самом важном в данный момент – на готовке шедеврального блюда. Арсений привык сам ощущать надоедливую чёрную полоску на губах, привык, морщась, оттирать клей от губ. Привык слышать «мальчик мой, мой любимый официант». Но теперь, когда вселенная схлопнулась, и роли перемешаны, Арсений едва успевает словить родное для них с Антоном «хороший, мой мальчик», когда впервые, всего на несколько минут, перед тем как надеть маску, видит парня со скотчем. Наверное, в этом скотче скрывается какая-нибудь древняя могучая сила, которая заставляет озвучивать мысли вслух. У них действительно было не больше пяти минут – в монтаже не останется и десяти секунд – перед тем, как импровизация началась. Антону старательно поправляли прическу, Арсению – сценический макияж. Необходимость во взгляде проявляется всегда слишком внезапно, и в этот раз она резко засвербела у обоих. Антон тогда заметил скользнувший вверх кадык, обводящие его с ног до головы тёмные зрачки, особое внимание к маленькой чёрной бабочке на воротнике. Он с уверенностью мог сказать – в мыслях мужчины его уже подцепили за нее и слабо потянули на себя, чтобы столкнуться губами и оставить несколько быстрых поцелуев. О том что виной чужого – пока что лишь мысленного – возбуждения, станет скотч, Шаст даже не думал. Не хотел бы он повторять участь бедного индюка, что вообще-то думал, а потом в суп попал. Выматывающие съемки, на удивление, пролетают очень быстро. Игры сменяются, гости приходят и уходят, разминка перед съемкой – классика – одна за одной. К вечеру голова вяленая, тело – выжатое, и все это не имеет ничего общего с рыбой и лимоном. Перед «Без чувств» Антон хотел сползти по стеночке и посидеть клубком. Ребята такое настроение полностью поддерживали, но все старались приободриться и засыпать всю свою усталость шутками и юмором. Каждый помогал друг другу, как мог. Антону живительный глоток воздуха дал Арсений, медленно раздевающий его одним лишь взглядом. Возбуждающий издалека, также говорящий, но молча – издалека. Одним своим существованием помогающий не завернуться в тот самый клубок, подняться на ноги и с бодростью ступить на сцену. Где скоро начнется спектакль, и зрительские овации сразят наповал жаждущее реакций сердце. Впереди всего одна игра и прощание с гостем, но усталость бьет под дых. Антон стоически терпит махинации со своими волосами, и всеми силами держится лишь на немой поддержке своего мужчины. Это не игры, тут всё серьезно – но ситуация очень похожа на карту реверс в «Уно». Обмен энергией проходит успешно, и замотанность больше не ощущается как наступающий апокалипсис. Антон поправляет фартук, для картинки елозит бабочкой по рубашке, и пальцами приглаживает скотч, будто пара складок на нём значительно меняют его внешний вид. Арсений натягивает маску на глаза, тут же напрягается – не комфортно. С этим можно смириться, особенно когда всё, о чём получается думать – это лежащий на простынях Шастун с разведенными бёдрами, с манящей открытой шеей и чёрным скотчем на губах, который раздражает и возбуждает одновременно. Игра течет плавно – насколько чувственное «Без чувств» вообще может проходить. Летает еда, летают крики – Антон нервно курит в сторонке, – все вокруг на взводе. И это приносит зрителю больше всего удовольствия и эмоций; зал хохочет и аплодирует, гость тоже трепещет смехом. Когда игра подходит к концу, сил на функционирование остается маленькая тележка без вагона. Антон опирается на стойку, тяжело дышит – ловит отходняк – и готовится к завершающей точке в этом пуле. Просто помахать в камеру, выполнить какое-нибудь задание и со спокойной совестью уйти подальше. Уже поджигая сигарету, вдруг накатывает осознание так быстро пролетевшего времени. – Неизвестно, когда сезон выйдет, – Арсений пинает носком кроссовка камушек, стоя рядом. Плечи через куртки трутся друг о друга, расслабленные пальцы могли бы сжать антонову кисть, но они всё ещё не дома, а вокруг слишком много людей. – Сейчас вообще не могу говорить о работе. Поехали домой, заебался жутко. Арсений лишь кивает и ежится – прохладный ветер задувает снизу. Обходит машину со стороны багажника, открывает переднюю дверь и аккуратно садится на своё место. Шаст включает обогрев сидений – любит комфорт на полную мощность, – рандомное радио, ждёт, пока мужчина закроет дверь – красиво, без громкого хлопка и второй попытки. Эмоции давно стихли, а физические потребности заслонили собой всё остальное. Доставка еды, горячий душ, мягкая кровать – идеальный вечер образуется сам собой. Арсений прижимает к себе, носом утыкается в выступающие позвонки, едва касаясь, поглаживает большим пальцем живот. Антон чуть елозит на кровати и придвигается ближе – чужое тепло успокаивает. Каждый вечер, проведённый вместе, без посторонних личностей – ценится особенно сильно. Каждая ночь, в тишине и слабом свете из окон соседних домов – остается в памяти и на коже, оседая приятным теплом. Выходной проводят, по большей части, лёжа – никакой особой активности и лишних телодвижений. Антон жует плюшки прямо так, в одних трусах и с приподнятой подушкой, чтобы не затекала шея. Удобно раздвинув ноги бабочкой, наслаждается жизнью, а в особенности свежей выпечкой. Арсений читает книжку, потом смотрит шоу, потом спит – одним глазом, вторым – наблюдает за игрой в плойку. Ловит себя на мысли, что нужно купить билеты в Питер, заказать продуктов и покормить Люка. А еще подумать о ситуации на съемках – той, что включает в себя непосредственное участие Шастуна и скотча на его губах. Но Попов откладывает все свои домыслы на потом; всё равно для глубоких размышлений не хватает заряда аккумулятора. В апреле темнеет всё ещё рано, и в семь часов вечера город уже вовсю искрит фонарями, неоновыми вывесками и рекламой на экранах билбордов. Антон не любит занавески и задернутые шторы, и воспринимает только полупрозрачную тюль, что слабо колышется от ветра, задувающего тонкой струйкой под размер щелки на режиме микро проветривания. Антон переворачивается на левый бок, засовывает руку под подушку и ерзает, сбивая одеяло в ногах. Он улыбается, наблюдая за нахмуренным Арсом – прямо как в том огромном количестве мемов с его напряженным лицом, запечатленным во время залипания в телефоне. – Что такое? – мужчина переводит на него задумчивый взгляд, отрываясь от своего, наверняка, жутко интересного занятия. Антон в телефон не заглядывает – не видит необходимости, – да и сам с собой играет в игру: нужно угадать по эмоциям Попова, что же тот смотрит в данный момент. – Ничего, просто восхищаюсь твоей красотой, – парень подмигивает правым глазом – левый утонул в подушке. Арсений в шутку закатывает глаза, треплет парня по волосам и возвращается к телефону. Он эти подкаты вдоль и поперек выучил, и пусть все они пропитаны правдой, искренним восхищением и безумной любовью, мужчина знает, что следует дальше. Шастуну скучно – он уже отлежал все бока вместе со спиной и животом, выспался, поиграл, почитал и посмотрел то, что хотел. Дома, конечно, занятий много – начиная от протирания пыли и заканчивая цветами на лифтовой площадке, что уже неделю иссыхают без воды, и отчаянно просят к себе внимания. Но тратить законные выходные на домашние дела кажется дикостью и преступлением. – Арс, есть предложение. Обычно, после такой фразы следует выгодный взаимообмен – я тебе что-то, ты мне – необходимую для меня вещь. Шастуну сейчас нужно только развлечение – ей-богу, как ребенок – и, наверное, немного внимания своей второй половинки, что так глупо тратит на интернет их редкое, одно-на-двоих, время. – Валяй. Всё равно ведь не отстанешь. – Верно подмечено, – Шастун довольно лыбится; приятно, что знают наизусть: начиная от эксклюзивных черт характера, и заканчивая самими чувствительными эрогенными зонами. – Хочу сварганить нам ужин. Даже не требую ничего в замен, не боись, а то вижу по глазам, уже представил, чем придется за это расплачиваться. Арсений действительно в ахуе – совсем чуть-чуть. Антон готовит вкусно, но дело это – благодарное! – совсем не любит. Миксер, сито, блендер – вся эта кухонная утварь часто пылится в выдвижных ящиках, ждёт своего часа и от скуки иногда ломается, чтобы местным фиксикам не приходилось выходить на пенсию от безделья. Вот ложки с вилками никогда не лежат просто так – если только грязные в раковине – и используются очень даже на постоянной основе. – Ты хочешь приготовить ужин? Вот прям постоять у плиты, покашеварить че-нить, помешать ложкой, вилкой, деревянной лопаточкой? – Твои знания в сфере кулинарии меня поражают, – тянет Шастун и задумчиво улыбается. – Рад, что всё ещё тебя удивляю, – Арсений целует его в нос и откидывается на подушку обратно. Антон радостно вскакивает с кровати, и уходит на кухню, не видя в этом ничего необычного. Арсений сжимает губы, наблюдая за высокой фигурой и мягкой задницей в одних трусах, прощеголявшей мимо него. Провоцирует, зараза, сам того не понимая.

***

Тонкий поднос наконец становится полезным. Купленный когда-то давно, но не испробованный ни разу, теперь он лежит на краю стола и принимает на себя тарелки и бокалы. На сегодня у него большая миссия, и Антон бережно поглаживает кусочек дерева – тот оказывает ему неплохую услугу. Красное полусладкое наполняет тары наполовину. Приятный аромат забирается в нос, щекоча своей дороговизной и вкусом. Шастун делает два глотка, пропуская алкоголь в горло. Вино действительно хорошее, стоит взять на заметку. Не страшно раз в пару месяцев потратиться на что-то столь качественное и обжигающее ценником. Антон возвращает стекло на место, придирчиво поправляя для красивой композиции. Сверху смотрится весьма и весьма, хотя парень и надеется, что содержимое подноса будет не главным элементом, привлекающим внимание мужчины в соседней комнате. Резкий вздох срывается сам, с головой выдавая бурлящее внутри волнение и обгоняющее его по всем фронтам предвкушение. На одном из четырех стульев, отодвинутых от стола, аккуратно висит белая выглаженная рубашка. Чёткий контур воротника, бесцветные пуговицы без единой торчащей нити, расстегнутые манжеты. Антон облизывает губы, проводя по ткани ладонью – та податливо прогибается и прислоняется ближе к железным прутьям на спинке. Рядом – чёрный фартук с изящными лентами, так же накинутый на стул и изогнутый где-то в районе талии. Если завязать бант на спине, концы будут щекотать бёдра. А подол болтаться в ногах, опустившись ниже колен, но не достав до щиколоток. Столько времени ему пришлось пролежать в тёмной ящике, ожидая своего часа. Мужчина поднимает «бабочку» и задумчиво перебирает её пальцами. Гладкая, красивая – идеально подходящая для дополнения сегодняшнего образа. По словам очевидцев, она приносит Антону особый шарм. Но вещица имеет крайний порядковый номер – на рукаве! Ужин в самом деле удался на славу. Не так много потраченного времени, совсем чуть-чуть сил, использованных на твёрдую стойку у плиты и нарезку овощей для салата. Редиска, помидоры, руккола и сиртаки – прекрасный набор для гастрономического оргазма в сочетании с пожаренным мясом до нужной кондиции. Порции выложены на тарелку, упомрачительный запах просачивается по всей квартире и даже по лестничной площадке. Уставшие соседи, выходящие из лифта, сходят с ума от зависти и мечтают услышать такой аромат в своём жилище. Антон облизывает губы, предвкушая сразу всё и разом. Голодный во всех смыслах взгляд, яркий и эмоциональный секс, а затем вино, еда и сон без сновидений. Последовательность представленных событий отпечатывается в памяти как «самый лучший день», пока что в разделе мечтаний, которые совсем скоро станут реальностью. Чтобы потом петь, про то как он заходил вчера, позавчера и ровно триста сорок четыре дня назад. Брюки со стрелками, непосредственно причастные к образу для съемок в «Без чувств», сегодня не участвуют. Антон собственными руками поднимает градус, когда проигнорировав одежду для низа, накидывает рубашку на плечи и вяжет фартук поверх. Спереди всё по красоте – чёрная ткань ничуть не выставляет его как-то неправильно, но стоит обернуться спиной, как короткие трусы, облегающие его задницу, рушат лёгкий бриз невинности к чертям. Верхние пуговицы остаются расстегнутыми, а вот манжеты заключают запястья в крепкие объятия. Арсений обязательно подцепит уплотнённую ткань зубами, расправится с застёжками и прижмется губами к коже и веточкам вен. Может, заведет руки вверх, сожмет в ладонях и поймает в ловушку, не давая сдвинуться с места, и, потакая собственным желаниям, станет разглядывать трепещущего Шастуна под собой. Или прижмет слабо сжимающиеся в кулаки пальцы к пояснице, слабо надавит на неё, вынуждая прогнуться и расставить ноги шире. Антон улыбается, на автомате расправляя складки на рубашке. Зеркало в полный рост есть только в коридоре, а эта локация сейчас недоступна – дверь в комнату к Арсу осталась открытой. Заранее спалить свой наряд мужчина не хочет – эффект неожиданности всегда работает на максимум и приносит в копилку с эмоциями парочку особо ярких. Самый главный гость сегодняшнего вечера невинно лежит на подоконнике и не привлекает к себе лишнего внимания. Этот предмет есть в каждом доме, причисленный к вещам первой необходимости. С разной структурой, длинной и шириной, с кучей способов применения – от глобального ремонта, до закрепления постеров и плакатов на стене. Скотч мирно блестит тёмным глянцевым боком. Широкая полоса сотню раз описывает окружность. Край слабо виден даже с хорошим освещением, но стоит пару раз прокутить «баранку», как короткий ноготь цепляется за выступ. Антон подковыривает его и тянет вверх, отделяя небольшой кусок. Ножницы, вытащенные из ящика в вилками и ложками крепко сидит в руке. Одно быстрое движение, и часть чёрной полосы остается прилипшей к подушечкам пальцев левой руки. Оставшийся скотч падает на подоконник с глухим звуком, пару раз проворачивается на боку и занимает прежнее положение, лишь на десяток сантиметров сдвинувшись в сторону. Антон выдыхает через рот, довольствуясь этим действом – еще не скоро вновь получится разомкнуть зубы. Несколько долгих секунд рассматривает липкую полоску, собирается с мыслями, а затем подносит её к губам. Почти ровно по центру, она прилипает к коже, вцепившись в неё всеми силами. Шаст разглаживает складки, только сильнее прилепляя скотч к лицу. Но ему только это и нужно. Действия выверенные, будто заученные наизусть. Он столько раз наблюдал за тем, как Арсений повторял то же самое, как один из гримеров сам прикладывал липкие полоски, не решаясь доверить столько важное действо импровизатору. У Антона же это первый раз. Тогда, на съемках, ему любезно помогли. Мужчина возвращает ножницы обратно в ящик, задвигает его за металлическую ручку и возвращается к столу. Оставшаяся бабочка расправляет свои крылья и с удовольствием оборачивается вокруг шеи. Антон расправляет плечи. Лопатки тянутся друг к другу, образуя складку на покрывающей их ткани. Кисти рук пару раз проворачиваются, а затем пальцы смыкаются на дверной ручке. Вниз и вверх – та поддается, отпирая кухонную дверь. Шаст возвращается за подносом с едой и бокалами. Вперёд и с песней.

***

Арсений, конечно, слышит громыхания на кухне. Как сковорода стукается о кастрюли, когда её достают из ящиков, как вылетает пробка вина, проткнутая насквозь штопором. Тюкаются дверцы шкафчиков, Антон бубнит себе под нос, комментируя свои действия, будто записывает влог для своих подписчиков. Это вполне могло бы быть правдой, вот только статус их общей квартиры – строго конфиденциальный, и так в открытую показывать кухню и её содержимое Шастун бы стал только в одном из страшных кошмаров. Его «всё» – это балкон, где можно спокойно записывать кружочки и в халате, и в куртке. Арсений же прибрал к рукам подъезд, и он ни на что не жалуется. Мужчина опрокидывает подушку на лопатки, побеждая её в этом неравном сражении, и придавливает её головой. Телефон боком упирается в матрас и синюю простынь, но картинка не переползает в горизонтальный экран – эта функция пребывает в отключке почти постоянно. Арсений бездумно ползает по социальным сетям, как отважный хакер, проверяющий каждое сведение о заказанном человеке, ведь сейчас всю информацию – от цвета волос до имени первого питомца, – легко можно найти всего за пару нажатий на экран. Но Арс не сталкер, он просто любопытный, а в комментариях к собственным постам почти всегда можно подцепить что-то интересное для обновления статуса. О, грамотность людей и комментарии по поводу и без делают для него доброе дело. Внезапная тишина на кухне остается незамеченной. Слишком увлекательное занятие затягивает с головой, и мужчина не думает о скором ужине, что вероятно уже почти готов. Арсений улыбается, копируя очередной текст с забавным содержанием, когда в коридоре раздаются шаги. – Пора садиться за стол? – тянет Арс, не отрываясь от смартфона. Но не услышав ответа, переводит взгляд на дверной проём. И поддерживает воцарившееся молчание, за секунду забыв, как правильно произносить русские слова. Только буква «А» – его любимая буква, – в совсем тихом варианте вылетает из горла. Антон крепче вцепляется в поднос, вытаскивая из глубин своих талантов один старый и забывшийся. Из тёмного прошлого и среднестатистической молодости – работа в общепите не обошла стороной, и пусть его стаж официанта закончился на первой неделе стажёра, что-то да запомнилось. Особенно сильно – отменно вкусный кофе в перерыве и чаевые. Шаст приподнимает подбородок, хочет улыбнуться – как всегда при виде Арсения, – но терпит поражение. Чёрный скотч неприятно стягивает кожу, напоминает о себе, как будто о таком вообще можно забыть – Арсений так точно ни за что не позволит этому случиться. Он прокашливается и приподнимается на локте, теперь рассматривая картину перед собой в вертикальном варианте. – Как я понимаю, – начинает он, – ужин сегодня в постели. Голубые глаза внимательно бегают по Антону, останавливаются на чёрной бабочке, накренившейся вправо, голых голенях со светлыми волосками, кармашке на фартуке в районе груди. Шастун смотрит чётко на переносицу и почти не моргает, впитывая в себя чужую реакцию. Шаг вперёд, следом еще один. Холодный пол морозит голые ступни, но это освежает вмиг вскипевшие мозги – быстрее любого навороченного чайника. Антон концентрируется на своих действиях: портить момент неуклюжестью и полетевшим вниз бокалом не хочется. Он наклоняет корпус вперёд, а поднос к себе, и тихо радуется успеху. Тот выравнивается и не скидывает с себя предметы. Арсений ровно садится, скидывает ноги с кровати, но подниматься не спешит. Любуется, как самым прекрасным произведением искусства. А мужчина перед ним выглядит именно так. Порозовевшие скулы от внимательно изучающих зрачков, спадающие на лоб кудри, и, конечно, чёрная полоса на пухлых губах, не позволяющая проронить ни звука. Антон склоняется в приветствующем поклоне, мастерски удерживает поднос – так быстро научился на съемках? – и снова выпрямляется. Пальцы на ногах на секунду подгибаются, выдавая волнение с головой – она склоняется вниз. Антон в одежде – в малой её части, но всё же рубашка и фартук покрывают значительную часть его тела, но он чувствует раздевающий взгляд, видит скользящий по тонким губам язык Арса, и ощущает себя невероятно привлекательным. Реакция Арсения заводит, а еще закрывает на замок всю внутреннюю неуверенность и выбрасывает к чертям ключ. – Мы обязательно до него доберемся. Залезем под одеяло, поставим поднос на колени, и отведаем твои кулинарные шедевры, – Арсений тянет воздух носом и улыбается, разобрав на ноты винный аромат. – Хороший выбор напитка. Мужчина поднимается на ноги, оставляет телефон одиноко валяться рядом с подушкой. Глушит в себе желание сфотографировать такого Шастуна, оправдывается возможностью взлома, но на деле боится стереть напрочь ладонь, когда будет снова и снова открывать это фото. Они видятся слишком редко, но не перестают желать друг друга даже на расстоянии в сотни километров. Арсений подходит ближе, не в силах больше просто смотреть. Пальцы требуют ощутить под собой гладкость кожи, мягкость волос, движение груди от глубоких вдохов. Нельзя забывать дышать, но Попов пренебрегает этим действом – зачем тратить на это время, когда можно касаться, щипать и осторожно втягивать кожу на шее губами. Впереди сомнительный отпуск меньше недели, но благодаря ему можно безнаказанно оставлять засосы, что так нравятся обоим. – Давай мы лучше поставим это, – Арсений опускает кисти на чужие напряженные пальцы и чуть сжимает. Тёплое и успокаивающее прикосновение приводит в чувства. Хватка сдвигается выше по дереву, он перехватывает поднос и аккуратно отставляет его на комод. Вино в бокалах волной накатывает на стеклянные стенки, но вскоре успокаивается, будто за пару секунд наступает штиль в бушующем море. Препятствие в стороне, открытый и свободный от ноши Антон – прямо перед ним. В белой выглаженной рубашке с бабочкой на воротнике, фартуком с лентами, чьи края касаются задней стороны бедра. Арсений наматывает одну на палец, задевая ногтями длинные, худые ноги. Мимолетная дрожь проходит по спине. Антон замирает, напрягается, но тут же отпускает себя. Тяжелое дыхание приближается к правому плечу, и мужчина склоняет голову в противоположную сторону, податливо оголив нужный Арсу участок. Тот довольно покусывает предоставленное пространство, продолжает двигать пальцем, слабо цепляя бедро. Его неторопливость часто выводит. Он медлит, оттягивая удовольствие до конца, замедляется перед оргазмом, а после растягивает губы в ухмылке, стоит Антону замычать что-то нечленораздельное, но явно просящее. Но, зная предпочтения своего партнёра, почти никогда не осторожничает. Сначала долго раскаляет до максимального градуса, а следом берёт почти грубо. Антону нравится до дрожащих коленей и крепко зажмуренных от кайфа век. Отпустив поднос, руки безвольно стекают вдоль тела. Ладони привычно потеют, и Шаст незаметно вытирает их о края фартука. Он готов следовать за голосом мужчины, за каждой частью его тела. Стоит широкой ладони накрыть внутреннюю сторону, как он повинуется молчаливой просьбе – расставляет ноги шире, пропуская горячие пальцы вперёд. – Хороший, – Арсений стискивает бедро, с нажимом гладит нежную кожу большим пальцем. – Такой хороший мальчик, – шепчет прямо в ухо, прижимаясь сзади, вдавливая в себя. Антон жмурит глаза. Второй орган чувств отключен, и всё что ему остается – довериться родному голосу и сильным рукам, дарящим дымку удовольствия и ощущение контроля. Необходимого управления над его телом, что включает на максимум чувствительность, заставляя от каждого движения сильнее стискивать зубы. Белая рубашка непоправимо мнется. Тонкая ткань неплотно прилегает к телу, всё же иногда цепляя грудь и поясницу. – Открой глазки. Арсений крепко держит за подбородок. Чувствует край черного скотча, и совсем чуть-чуть теряет бдительность от ощущения гладкой поверхности. Желает спустить руку чуть ниже, туда, где часто дергается кадык – парень сглатывает вязкую слюну, – где вьются вены, скрытые от глаз, но не рук. Легко нащупать пульс – учащенный, загнанный, не уступающий дыханию парня. Шастун привык широко открывать рот, помогая насладиться распахнутыми покусанными губами, белым рядом зубов и шершавым языком. Арс трогал – и пальцем, и членом, и с уверенностью подтверждает правдивость данного факта. Антон переступает с ноги на ногу, только больше прилипая к горячему телу позади себя. Тянется затылком назад, сам побуждая арсову руку стечь ниже на горло. Не смеет ослушаться – открывает веки, смотрит на тёмное небо в окно, игнорирует щетинистые щёки в опасной близости от своего носа. Арсений целует его скулы, кончиком языка зализывает не проходящий румянец. Это заводит до чёртиков. Твёрдый член упирается в ягодицы, свободная рука лезет под рубашку и гуляет по позвоночнику, как по мостовой – с косточки на косточку, с камня на камень. Давит на поясницу, вынуждая прогнуться, и переходит на талию. Антон получает поощрительный поцелуй в нос – всё-таки добрался до цели. Количество одежды раздражает, но Попов, как обычно, не спешит – тянет момент, подогревает возбуждение, так отчётливо сквозящее по всему телу и голове. Мысленно быстро двигается внутри Антона, вжимая в простыни и кусочек подушки, оставшейся на кровати, но на деле лишь изматывает ласками. Шаст не любит молчать, и всегда просит ускориться, раздеть его или позволить самому стянуть с себя ткань. Но чёрный скотч обрывает все его планы, и он лишь глухо стонет сквозь преграду. – Не терпится, да? – Арсений улыбается, отпускает пульсирующее горло. – Сейчас-сейчас, не бесись. Антон недовольно мычит, оставшись без внимания и тепла рук. Оборачивается назад, смиряя недовольным взглядом причину прервавшегося удовольствия. Арсений быстро оставляет поцелуй между бровей и снова принимается за свою одежду, что быстро вывела из себя даже его. Он оставляет свои вещи лежать на полу – до них совсем нет дела, – и спешно тянет вниз концы пояса от фартука, распуская незамысловатый бант. Чёрная ткань тоже спадает вниз, оставляя на мужчине лишь совсем смятую рубашку и бабочку. Через несколько секунд и она стекает вниз, зацепившись за согнутое колено. – Хочу оставить рубашку. Только спустим её чуть вниз, – Арс принимается за пуговицы, мастерски вытаскивает их из ровных разрезов. Запястья трутся о соски – то ли случайно, то ли нарочно, – затем о лестницу рёбер, пока не останавливаются на животе. – Так получше? Антон медленно кивает. Ему жарко, и воздух, просачивающийся под полы расстегнутой одежки, – его спасение. – Пойдём к кровати, а то ты уже еле стоишь, – Арсений мягко подталкивает его к краю матраса и не скрывает свое довольство – приятно, что его действия так искусно влияют на состояние партнёра. – Упрись коленями и локтями, вот так, да. Шире. Антон устраивается на кровати, и повинуется – раздвигает ноги, опускает щёку на прохладную подушку, а ладони на простынь. Выгибается под чужим взглядом и качает ягодицами, сверкает глазами, когда манёвр оценивают и награждают лёгким шлепком. Весь пыл теряется на раз-два-три – только не замирай морской фигурой, – Арсений ввинчивает внутрь него язык. Стон фильтруется скотчем, тело тянется назад, к царапающей щетине, озорным глазам и языку, проходящемуся по складкам, смачивающему слюной анус. Антон снова жмурится, проклинает умение Арса вылизывать его до безумного точно и правильно, с необходимым напором и чёткими умелыми движениями. Он совсем тихо скулит, и в этот момент отмечает, как скотч скользит от пота. Он всё ещё крепко сковывает губы, но общая влажность его тела отражается и на лице. Скованный полоской рот едва двигается, всё же смещая на считанные миллиметры своеобразный кляп. Антон даже не знает, хочет ли он избавиться от раздражающей вещицы – Арсений явно сходит по ней с ума, а он сам зеркалит его реакцию. – Дыши, главное дыши. Не утыкайся в подушку, носом давай, носом, – Арсений беззаботно командует,, оторвавшись от своего занятия, но манящая задница заботит его точно меньше, чем забывающийся в реальности Антон. – Вдох-выдох, и мы опять играем в любимых, ага. Пытаться насадиться самому бесполезно. Пока Арс не удостовериться, что всё в порядке, он не вернется к его телу. Антон внимательно слушает тихий голос, цепляется за него, повторяя напутствия в действиях. – Хороший мой мальчик, – снова повторяет излюбленную фразу. Антон от нее всегда покрывается сладкими мурашками, и этот раз – не исключение. Похвала патокой течет по венам, поощрение – напряженный язык, – доводит до края. Антон сосредотачивается на ощущениях, отдаляется от всего, что не он сам и не Арсений, который тянется за смазкой. Мир сужается до одного единственного человека, до любви – он не побоится сказать – всей его жизни. С Арсением он не стесняется стоять в такой позе, почти касаясь грудью кровати из-за прогнутой поясницы, не смущается своих желаний и фантазий. Он стал раскрепощенным и готовым на всё, предлагая себя целиком вместе с каждой покадровой картинкой их секса в собственных мыслях. Антон готов кричать о любви к этому человеку, но он снова стукается о чёрную стену на губах, стоит попробовать произнести лишь звук. Пальцы двигаются в среднем темпе под нужным углом. Арсений знает его тело, лучше, чем своё, и каждый его шаг заранее обречен на успех. Пальцы остаются внутри, не двигаясь; в ответ эхом тянется скулёж, и Арсений снова видит перед собой чёрный скотч. Он предчувствует – закроет глаза, и всё равно будет видеть перед собой чёрную полосу и умоляющий взгляд. Но не проверяет – следом за выскользнувшими пальцами входит членом. Руки обхватывают талию, плавно тянут на себя. Антон притягивается, позволяет управлять собой, и благодарит мутным взглядом за выверенные толчки. – Слишком хорошо для слов? – ухмыляется, быстро впечатывается бёдрами в покрасневшую от контакта с колючим лицом задницу. – Совсем забыл, ты ведь сегодня играешь в молчанку, – снова замедляется, размазывает капельку пота на пояснице. – Сыграем в следующий раз в гляделки? Повязка на глазах, темнота вокруг, и только мой голос – твой проводник для понимания происходящего. Антон не представляет, как он находит в себе силы говорить, но Арсений говорит, – и Шаст готов кончить лишь от срывающихся согласных и протяжных гласных, от едва заметной хрипоцы и сбитого дыхания. Он почти на грани, вслушивается в каждую букву, подается назад, встречаясь с Арсом на полпути, дрожит в его крепкой хватке. Влажные кудри скользят по подушке, прилипают ко лбу и раздражают липкостью. Арсений нагибается к его макушке и бережно убирает волосы в сторону. На благодарный взгляд отвечает глубоким толчком, и замолкает, выбрав необходимый обоим темп, чтобы скорее кончить. Он не имеет права просить ничего не делать со своими волосами, но всё равно попросит – позже, может, завтра или через неделю. Слишком хорошо сочетаются завитки на его голове с нежным Шастуном. – Сладкий такой, – упирается лбом между лопаток, навалившись грудью, жмурится от подступающего оргазма. – Люблю тебя, не могу. Ладонь ложится вокруг члена, пальцы с необходимым нажимом бегают вверх вниз. Зелёные глаза становятся ярче – слёзы стоят в них лишь мгновение, перед тем как тонкой дорожкой стечь на переносицу. Ресницы раскрывают крылья, кончике завиваются – взгляд становится шире, но ничуть не более осознанным. След от зубов под лопаткой, царапина на заднице, ноющие колени и синяки в потайных местах. Антон насквозь пропитан Арсом, чьи прикосновения будут щипать и покалывать, даже когда самолёт унесет его в другой город, даже когда в квартире снова будет одна грязная тарелка вместо двух. Шаст дергается, принимая член максимального глубоко, мычит на одной ноте и сжимается, готовый вот-вот рухнуть без сил. Оставляет Арсу с десяток секунд, не замечает стекающую по бедру сперму, дрожащие пальцы, отклеивающие скотч с губ, и резкий холод от покинувшего комнату мужчины. – Ну вот потрахались, теперь можно и поесть, – Арсений появляется в дверной проеме с большой кружкой воды. – Пей до дна, соблазнитель. Прохладная жидкость смачивает горло, бодрит и смачивает сухие губы. Антон устало улыбается и трет глаза, всё ещё влажные от слёз. У него такое бывает – эмоциональный и физический накал находит выход в солёной влаге. – Я в отключке, – хриплый голос до смешного жуткий, и Арсений смеется, треплет его по макушке и целует в щёку. – Не, Арс, это было прям пиздато. Прямо вот очень да. – Я рад, – он подмигивает, не переставая улыбаться. – А сейчас предлагаю начать трапезу, а то секс, он, знаешь, утоляет один голод, но пробуждает другой. Антон согласно кивает, развалившись на подушках, и ждёт пока его официант в штатском принесёт поднос с едой прямо в постель.