Улетают твои мотыльки

Он стоит в тёмной ночной воде, вслушиваясь в плеск волн. Ши Цинсюань никогда не чувствовал себя настолько живым, как сейчас. Ему больно и холодно, но луна, отражающаяся на морской глади, тянет к себе, как когда-то его на дно тянул Мин И. Он не может сопротивляться гипнозу стихии, вслушиваясь в то, как волны нежно и печально шепчут «ох, Цинсюань, Цинсюань…». Он смотрит вдаль, где должны быть Чёрные воды и думает о своём лучшем друге, которого, оказывается, зовут Хэ Сюань. Ему подходит. Ши Цинсюань вспоминает о своём чёрном божестве с улыбкой на бледных дрожащих губах. Он корит себя за то, что упустил золотую рыбу из рук. У него перед глазами уплывают метафорические корабли возможностей и надежд. Сколько раз Хэ Сюань предлагал ему остаться? Сколько раз протягивал ледяную руку, чтобы удержать рядом с собой? Каждая возможность — огнём посреди холодной влажной пустоты. Хэ Сюань, будучи демоном Чёрных вод, светил в жизни Цинсюаня ярче, чем тысяча лун. Хэ Сюаня называли погибелью кораблей. Кто же знал, что они с Цинсюанем разделят не только иероглиф в имени, но и этот титул. Он опускает глаза вниз, смотря на омывающие его ступни волны, когда чувствует, что вот-вот расплачется. «У Мин-сюна холодные руки, проводящие по лицу Повелителя Ветров. — Ну и чего ты ревёшь? — ворчит он, но всё равно ведёт пальцами нежно-нежно по чужим щекам, осторожно убирая влагу. Цинсюаню всегда нравились эти руки — бледные и холодные, но мягкие и сильные. Его Повелитель Земли был идеальным, для такого неидеального Ши Цинсюаня. Повелителя Ветров называли самым сладким персиком. Без пошлостей, только с восхищением. Но Мин И персики, казалось, ненавидел, хоть и пропитался их запахом, пока каждую секунду находился рядом с Цинсюанем. Повелителя Ветров считали персиком. Идеальным. Мин И видел его слёзы и страхи, но всё равно оставался рядом, приглядывая по ночам. Мин И ненавидел персики, но, Ши Цинсюань надеялся, всё же любил неуклюжего бога, который ими пах. — Брат был в плохом настроении, — Цинсюань шмыгает носом, совсем нагло утыкаясь носом в чёрное ханьфу. Пахнет мускатом и им самим. — Он у тебя всегда в плохом настроении, — Мин И качает головой, но не отодвигает от себя, только опускает руки и отводит взгляд в сторону. — Самодур. Он пренебрежительно выплёвывает последнее слово, а Цинсюань улыбается, позабыв о слезах. Он жмётся ближе, обнимая своего холодного бога за талию и готов кричать от восторга, когда его обнимают в ответ. — Ты останешься со мной? — А у меня есть выбор? — Повелитель Земли выгибает бровь, смотря сверху вниз. Цинсюань только качает головой, приподнимаясь чуть выше, чтобы оставить лёгкий поцелуй на сухих губах. — Хочу, — говорит он тихо, но так, чтобы Мин И точно услышал. — Чтобы ты всегда был со мной, Мин-сюн. — За что ты так со мной? Ши Цинсюань хихикает и целует своего бога ещё раз, с удовольствием отмечая, что тот прижимает его ещё ближе» Ши Цинсюаню тяжело отпускать. Брата, свой пост, Мин-сюна. Он понимает, что последнего никогда и не было, а предпоследнее так и вовсе досталось обманом, но ему всё равно больно и холодно где-то внутри, где теперь всё ранимое и очень хрупкое без поддержки бледных рук и сердитого взгляда. Заколка в волосах вдруг чувствуется такой тяжёлой. «Он знает, что это, когда видит впервые. Хрупкое украшение, отдающее серебром, похожее на то кольцо, что Се Лянь носит на шее. Ши Цинсюань держит заколку так крепко, как только позволяют ослабшие пальцы. Подарок от Хэ Сюаня, потому что больше никто не мог. Цинсюань натурально трясётся, потому что понимает, что такого совсем не заслужил. Потому что это доверие. Как он мог быть тем, кому Хэ Сюань доверяет, что сейчас, что когда-то давно, ещё в прошлой жизни? Цветы персика на самом конце заставляют сердце биться так часто, что Цинсюань начинает задыхаться. Он бережно держит жизнь своего демона в пальцах, оглаживая гладкий материал подушечками. Цинсюань не знает ответов на все вопросы, что крутятся сейчас в голове, но точно уверен, что будет хранить заколку так, как никогда не желал сохранить даже сам себя. Когда ему говорят «продай, заживёшь», он почти готов впиться зубами в горло этого человека.» Он делает глубокий вдох, силясь отогнать глупые слёзы, и поднимает глаза повыше, упираясь взглядом в безразличную луну. Волны продолжат шептать «ох, Цинсюань, Цинсюань…», когда он падает на колени, так и не сумев совладать с эмоциями. Слёзы — градом, сердце — в дребезги. По воде расходятся круги и брызги, в лунном свете похожие на светлячков, разлетающихся в разные стороны от пропащего божества. Его запястья обнимает холод воды и лунные блики. Если закрыть глаза — похоже на пальцы Хэ Сюаня. И Ши Цинсюань готов провести так остаток своих дней — в воде и не открывая глаз, лишь бы чувствовать присутствие своего мёртвого бога рядом. Из опьянённого вином, он стал опоенным горем, когда увидел, как Хэ Сюань уходит без оглядки. Волны шепчут ему: «никогда-никогда так никого не люби, ну пожалуйста…», но Цинсюань не слушает, он только боится, что если отпустит Хэ Сюаня, то больше никогда не почувствует объятий чёрных волн его рукавов, пусть даже фантомных. Хочется сохранить это навсегда, пронести сквозь всю оставшуюся жизнь, даже если это жалкие десять лет. Ночь невозможно красива и в той же степени печальна. Но ничего не может длиться вечно, если ты не божество. Даже луна. Цинсюань наблюдает, как медленно её сменяет солнце, превращая темноту вод в алое пламя. Он достаёт из волос заколку, оставляя на одном из цветков нежный поцелуй, какие на его макушке ночами оставлял Хэ Сюань. Ши Цинсюань уходит, а волны продолжают шептать. «Всё твоё исчезает вдали. Ох…»