Над пропастью во ржи

Слабый ветер колышет пустынное поле ржи. Колосья пшеницы покачиваются из стороны в сторону, кружась в танце. Лишь один человек может созерцать эту завораживающую красоту. Лишь ему дано было еë узреть. Рейх смотрит в голубое небо, обрамлëнное белой ватой. Она бы ему сейчас не помешала. Струйка крови стекает у него изо рта. Рукой он зажимает пулевое ранение, стараясь дышать как можно размереннее. Осталось совсем немного, и он это понимает, поэтому позволяет себе провалиться в омут старинных воспоминаний, запечатлëнных на пожелтевшей фотоплëнке. Это поле знает слишком много. Третий скосил бы его, сжëг, уничтожил и проследил, чтобы никто не смог его восстановить. Но мерное покачивание унесло его в прохладные вечера у костра, бессмысленные разговоры и ночное небо. Именно в этом поле они могли лежать днями и ночами, перекусывая сухими пойками. При каждой встрече двое друзей уходили в поход на несколько дней, с утра и до вечера блуждая в лесах или уходя в сторону расстелившегося на несколько десятков километров поля. Закат окрашивал рожь в приятный тëплый оттенок. Пшено согревало и радовало глаз. Хотелось нырнуть с Ним в бескрайний огненный океан и никогда больше не выходить на жестокую, трагическую поверхность. Но это было не возможно. Им позволено было лишь на несколько дней уходить в другой мир, падать на землю среди ржаных колосьев и любоваться. В какой-то момент любоваться закатом и багровым небом переросло в любоваться друг другом, запоминать каждую черту и улыбку, чтобы тайно зарисовывать их в альбом. Это было неправильно и неразумно. Но их больше никто не мог остановить. Эта любовь погубила их обоих, она достала все самые лучшие черты и раскрошила в дребезги. Но сейчас осколки звенят громче, чем когда-либо, и это заставляет сердце мучительно сжиматься в комок тугих обострëнных чувств. Каждое новое воспоминание цепляет во сто крат сильнее. Они неприлично гиперболизированны. Так, будто проживаются в этот самый момент. Но сильнее всего кричит немая тоска. По прошлой жизни, которую больше не вернуть. Это его вина, и Рейх это понимает. Но что же теперь возможно сделать? Ничего. Только лежать и продолжать смотреть на медленный танец целого охрового моря. Оно убаюкивает его, усыпляет. Свинцовые веки еле удаëтся держать поднятыми, каждый вдох даëтся всë труднее. В конце концов Третий Рейх проваливается в кромешную темноту, а на обратной стороне его век стоит в ржаном поле улыбающийся Советский Союз, берëт его руку и ведëт в неизвестную даль. И только поле продолжает мерно вздыхать, баюкая в своей колыбели десятки солдат.