let me drink you

«Чем в более глубокие бездны погружается душа, тем возвышеннее будет падение тела. Пусть эта палитра пережитых травм усладит ваши вкусовые сосочки».

Собак, попробовавших человеческую плоть, усыпляют. Исключения: ты уникальный, единственный в своём роде экземпляр; ты надежда уничтожить одного из самых страшных демонов в мире; ты собака Макимы. Денджи объединил в себе все три. Все три исключения, возникшие лишь из-за него одного — из-за демона, не вписывающегося ни в одну демоническую классификацию. И Аки, переступая через законсервированную в нём неприязнь, разжевал и проглотил тот факт, что сам во всём виноват. Что прикормить это чудовище было его ошибкой. Ошибкой было в акте милосердия протянуть Денджи руку, только чтобы он вгрызся в неё зубами, и чтобы остатки человечности вытекли из него так же, как вытекала в ненасытный демонический рот кровь из прокушенных вен Хаякавы. Это было необходимостью — напоминал он себе. Денджи бы помер, если бы не свежая человеческая кровь. Помер бы и очнулся где-нибудь в Аду, а ему помирать нельзя, он слишком ценен, он ценен для Макимы. И для Аки тоже, потому что, невзирая на все свои предрассудки, он понимал как дорого стоит драгоценный сплав сумасшествия и бессмертия, из которого было создано демоническое сердце этого беспринципного засранца. Самородки, — как говорил Кишибе-сан о Денджи и Пауэр, и Аки не мог отрицать, что эти двое нелюдей были основной силой спецподразделения. Всё в порядке, пока они на поводке. Всё в порядке, они на поводке, — убеждал он себя, ощущая своим охотничьим чутьём, как Денджи смотрит ему в спину, как дышит в загривок и глотает слюни, не решаясь переступить черту; не решаясь закончить какую-то свою внутреннюю борьбу, которую Аки чувствовал на высокочастотных колебаниях, когда просыпался ночью весь в поту, тревожно озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что он в комнате один. Но, возможно, это была всего лишь его привычная повседневная паранойя, игра больного воображения — результат детской травмы, всю жизнь преследующей его в кошмарах. Возможно Денджи, по большей части, — всё тот же Денджи, наслаждающийся просроченной едой и тостами с похожей на блевотину мешаниной всех видов джема. Тот же Денджи, с щенячьим видом выпрашивающий у Аки всякую съедобную хрень в магазинах. Денджи, врубающий по вечерам программу с попсовой музыкой по телевизору, просто потому что ему нравятся полуголые девчонки на подтанцовке у певичек. Денджи, с идиотским хихиканьем направляющий красную точку лазерной указки Аки на задницу, чтобы Мявка вцепилась в неё когтями. Денджи, который иногда выглядел так, будто готов был в приступе тупого раболепства вылизать чужие руки за парочку сладких блинчиков... Денджи, твою мать, прекрати это сейчас же, или я!.. Но, судя по рассказу Макимы, судя по тому, с каким восторгом он реагировал на обыкновенные блага цивилизации — этот ребёнок прошёл через такое дерьмо, что и вообразить сложно. Мальчишка в теле монстра, он не был тем жестоким отморозком, каким казался на первый взгляд. Пауэр, конечно, плохо на него влияла, но его всё ещё можно было перевоспитать, перетянуть на свою сторону — стоило лишь поманить вкусной едой и развлечениями. Ребёнок, перевоспитать, плохое влияние — Аки с удивлением открывал эпизодические перемены в своём мышлении, и не то чтобы его радовала собственная мягкотелость. Но почему-то он ничего не мог поделать с тем, что, живя с этими двумя под одной крышей, постепенно к ним привыкая, — начинал думать о них, как о людях. Эпизодически, пока снова не всплывало на поверхность их демоническое естество, отсутствие манер и эмпатии. И тогда Аки вытаскивал и прятал батарейки от лазерной указки и телевизионного пульта. Аки говорил Денджи, что его тосты выглядят как блевотина, провоцируя воспоминания о не самом приятном инциденте, связанном с рвотой. Аки дал ему по морде за попытку обслюнявить, потому что, едва Денджи к нему прикоснулся, его сердце зашлось тем тревожным предчувствием, похожим на инстинкт самосохранения, похожим на опасное желание, вопреки всему, позволить ему чуть больше, чем предполагали разумные границы. И Аки всё ещё думал о том, что сам поспособствовал развращению его демонической сущности, когда скормил ему частичку себя. Будто девственности пацана лишил. Рука Аки застыла над сковородой, раскаленное масло крошечной вспышкой боли отстрельнуло ему на ладонь, возвращая из размышлений в действительность. Он на секунду замер, отгоняя от себя идиотскую мысль, прежде чем его руки отточено, почти механически, вновь задвигались над плитой, выкладывая на сковороду кусочки куриной грудки и следом ссыпая лук с дощечки. Тихое шкворчание наполнило кухню вместе с мутно-оранжевым солнцем, висящим над балконными перилами в мареве песочного, подернутого дымкой неба. Денджи был здесь же — сидел на полу рядом. Наблюдал, некормленый. Ещё полчаса назад дрался с Пауэр до кровавых соплей и заехал Аки по рëбрам, пока он их растаскивал, а теперь смотрел так, снизу вверх, почти мило, почти с обожанием. Аки всполоснул руки, отëр их о кухонное полотенце, и, проходя мимо Денджи к холодильнику, обыденно проскользнул пальцами по его взлохмаченным волосам. Наверное, Аки перенял от него толику непосредственности, научившись не обращать слишком много внимания на мелкие склоки. В конце концов, если бы он так и продолжал заводиться от каждой мелочи — он был бы в дерьмовом настроении каждую минуту своей и без того нервной жизни. Может быть, в целях воспитания, стоило позволять Денджи чуть больше, давать чуть больше, быть слегка лояльнее, слегка уступчивее. Может быть, он вёл себя, как псина, потому что с ним обращались, как с псиной. Может, стоило быть с ним чуть более человечным. Всё в большей степени зависело от Денджи, на чьём лице сейчас, в ответ касанию, возникла и исчезла ямочка — крошечное знамя довольства, покорности и примирения. Сегодня, значит, по-человечески. Аки достал из холодильника сливки, вскрыл консервную банку с горошком. Он всё ещё витал где-то в глубине себя, убаюканный мирной тишиной — что в компании Денджи было редкостью — когда острый металлический край крышки консервов чиркнул его по пальцам. Аки даже не заметил узкую красную полосочку на коже, пока жирная капля крови не шлепнулась на чистый кухонный гарнитур. Только тогда он взглянул на свою руку, на медленно расползающееся по микроскопическому узору его кожи пятно, стекающее в углубление ладони и окрашивающее линию жизни в красный. Безобидная неосторожность, надо бы смыть кровь и сходить за пластырем, но Аки всё же хотел убедиться, что внезапно загустевший в помещении воздух — не игра его больного воображения. В тот момент, когда он опустил взгляд, Денджи уже подползал к нему на коленях; Денджи обхватил его руку своими, взял, словно миску с лапшой, не давая крови просочиться сквозь пальцы и пролиться на пол. Движение импульсивное и быстрое, но в то же время... осторожное? Они столкнулись глазами и застыли оба, словно герои немого кино. Денджи задрал голову: рот приоткрыт, взгляд как будто бы удивлённый, вопрошающий — видок почти трогательный. Ладони у него цепкие, горячие и шершавые — Аки на пробу оттянул руку, и хватка ожидаемо окрепла, короткие ногти впились в кожу с-образными впадинками. По-человечески? Было ли что-то человеческое в таком поведении? Стоило Аки на секунду расслабиться; стоило ему на секунду поверить, что ещё не всё потеряно, как Денджи доказывал обратное. И Аки сам удивлен тем, что не отвращен этим фактом, а даже наоборот, странным образом заинтригован. Он просто никак не мог осознать, что сам желал допустить в себе подобную низменность. И допускал ещё с тех пор, как Денджи высосал из него душу в том злосчастном номере отеля. Допускал, когда бессонными ночами находил пальцами след от укуса и бесцельно его общупывал, прокручивая в своей голове тот необъяснимый момент связи — магии вампиризма, которая, как он раньше верил, бывала только в фансервисных фильмах для женщин. Похоть и чревоугодие, слившиеся воедино, самоудовлетворение через желудок, и пьющий из тебя рот — эрогенная зона, неумолимо придающая слишком интимный смысл всему этому действию. — Отпусти. Прозвучало неуверенно. Неестественно. Будто бы эти слабые попытки сопротивляться могли удержать демоническую жажду в узде. Будто бы Аки мог отобрать вожделенное угощение у этой прожорливой саранчи, поглощающей пищу каждый раз, как в последний. И с каких пор он, охотник на демонов, думает о себе, как о жрачке? — Не будь таким расточительным, — сказал Денджи, и Аки увидел помутнение в его взгляде, несовместимое с адекватными разговорами. Он раскрыл плотно сжатые ладони, и теперь Аки волен был свободно уйти или дать обнаглевшему парню по лицу, как в прошлый раз. Но он не сдвинулся с места. Не пошевелился и тогда, когда Денджи, не дождавшись ни активного сопротивления, ни одобрения, скользнул носом по чужой кисти. Пока одна рука придерживала еë снизу, а вторая сдвинулась выше, и пальцы мягко окольцевали запястье. Не то чтобы Аки чувствовал себя в опасности, но какая-то часть контроля ситуации безвозвратно ускользнула от него, и всё, что он делал — позволял всему этому продолжаться. Он не успел воззвать к разуму, потому что почувствовал влагу. Язык надавил в центр его ладони, прямо в сосредоточие чувствительных акупунктурных точек, размазывая собравшуюся там кровь. И что-то в том, как Денджи, всё ещё сидя у него в ногах, полностью зарылся лицом в его крупную ладонь, шумно вдохнул, а затем вывернул и натянул на самой грани с болью его лучезапястный сустав — что-то в этом всём заглушило последние рациональные мысли. Его обдало жаром, когда он почувствовал движение губ по коже — как они смялись, словно в поцелуе, тихо чмокнули, и этот звук показался слишком громким, слишком интимным в умиротворяющей тишине кухни. Пульс Аки дрогнул и сбился с привычного ритма, и Денджи раздвинул языком его пальцы. Это выглядело настолько... Настолько пошло, что Аки не выдержал — отвëл глаза, вперив взгляд куда-то в пространство перед собой. Он прикусил губу, сжал свободную руку в кулак, царапая бедро сквозь домашние штаны и комкая ткань, в попытке отвлечь себя, призвать к спокойствию. У этого пацана вообще было представление о том, что он делал? Похоже, что нет, а вот у Аки — непременно, и ему нечем было оправдать своё участие в этом действии. Нет, в постели с женщинами Аки проделывал куда более развратные вещи, но даже когда он занимался сексом — не давал волю своим животным чувствам и грязи из самых недр похотливой человеческой души. Как это делал Денджи, только в другом проявлении. Пока что. И может в этом твоя проблема, Хаякава? Даже трахаешься ты скучно, боясь отпустить себя и наслаждаться тем, чем оно было — примитивным биологическим влечением, цель которого в первую очередь — кончить, чтобы размножиться, или просто кончить, потому что так устроен этот сложный биологический организм. Когда ты вообще в последний раз наслаждался хоть чем-нибудь, будь то секс, еда или, ну не знаю, игра в пин-понг? Но, блять, почему он думал об этом именно сейчас? Это вообще его мысли? Влажное тепло вдруг исчезло с его ладони, и он услышал, как Денджи громко втянул воздух через рот. Аки проскользнул кончиком кровоточащего пальца по мягкой поверхности его губ. Он был не уверен, чья это была инициатива — его собственная или Денджи, всё ещё крепко держащего и направляющего его руку. Он не смог удержаться от того, чтобы снова не посмотреть вниз. Ровно в тот момент, когда очерченные неровными красными разводами губы приглашающе раскрылись, и его палец погрузился в рот на одну фалангу. Снова встретился с языком, а потом с ребристой поверхностью нëба. Там внутри было так знакомо мокро и обжигающе горячо. Аки почувствовал вакуум, небольшое давление, когда Денджи втянул палец глубже, до самой костяшки. Застыл, будто не зная, что теперь с этим делать, и потом принялся вылизывать место пореза, слабо посасывая и зажевывая кожу, оставляя за собой небольшие вмятины от зубов. Аки подавил стон, едва он успел сорваться с его губ. И было это настолько позорно, что наконец-то дало ему стимул прекратить всё это, и без того зашедшее слишком далеко. Чмок — палец, оцарапавшись о зубы, выскользнул из чужого рта, и Аки спрятал руку за спину, пытаясь выровнять дыхание. Он был почти уверен, что по его лицу и шее ползли красные пятна, и надеялся только на то, что вечерний свет скрыл весь этот беспорядок. Денджи внизу, обомлев и лишившись точки опоры, ткнулся горячим лицом ему в колени. Глухо замычал, не двигаясь, и Аки, вытирая о штанину обслюнявленную руку, легонько его пнул. — Хватит. Хватит уже, прекрати. — Он попытался придать своему голосу твёрдость, оттащил Денджи за шкирку и встряхнул, приводя в чувства. Хотя ему самому сейчас не помешала бы встряска и пара пощëчин, как это сделала Химено, когда он в первый раз в шоке пялился на изувеченный демоном человеческий труп. Денджи был не из тех, кто долго балдел или пребывал в шоке. Он вывернулся из-под чужой руки, поднялся с пола, раскрасневшийся и вспотевший. И Аки, глядя на него, необъяснимо замер всем своим существом, ожидая его бесхитростного заключения. — Бросай курить. Это первое, что он выдал, и Аки почувствовал себя до ужаса оскорблённым. Настолько, что его хватило лишь тупо переспросить: — Что? — Бросай курить, — невозмутимо повторил Денджи, бесстыже глядя ему в глаза. — Горько. Аки уже готов был ему врезать, когда вдруг вспомнил о позабытом на сковороде мясе.

*      *      *

Аки закончил отчитываться по последнему заданию, и теперь, сцепив руки за спиной, наблюдал в повисшей тишине, как небольшие ладони Макимы плавно порхали над столом, перебирая бумаги. Щёлк, щёлк, щëлк — ставились печати. Она казалась миниатюрной, сидя за массивным столом в таком же массивном, обитом кожей кресле. Только алые волосы и пара глаз-фонарей придавали ей больше веса во всём этом дорогом окружении её собственного кабинета. Аки кашлянул, привлекая внимание. — Это всё. Могу я идти? Макима слегка приподняла подбородок, не отрывая взгляда от одной из своих многочисленных бумажек. — Тебя что-то беспокоит, Аки-кун. Как дела с подопечными? И как всегда проницательно, попала в самую цель. Аки сразу не нашёлся с ответом, пытаясь выдернуть из растревоженного вороха мыслей хоть что-то дельное, и это молчание оказалось слишком красноречиво, поэтому Макима добавила: — Ты можешь рассказать мне всё без утайки, это ведь я тебе их доверила. Что ж, он ведь не мог отказать своей начальнице в просьбе, как и солгать — в его деле каждая мелочь была частью долга, от которого зависели человеческие жизни. — Ничего такого, что стоило бы вашего внимания. Дело в том, что... Он умолчал о некоторых деталях — о большей части деталей неприемлемого содержания, — но знал, стоит Макиме просканировать его своим всевидящим взглядом — от неё не укроется его грязный секретик. Но она, к счастью, так на него и не посмотрела. — Не вижу в этом особой проблемы, — ответила она, когда он закончил свой короткий рассказ. — Он ведь не пытается тебя убить, значит всё в порядке. Просто, — рука Макимы на секунду зависла в воздухе, прежде чем снова щелкнула печать, и её взгляд неожиданно вперился в него со всей своей магнетической силой, — он больше не мой. Он твой, Хаякава.