Формы наших жизней

Да, без шуток. Я действительно переехала к Джону тем же вечером. И да – он решил, что это невесть насколько значимое событие. Поэтому я могла ожидать что-то подобное, но всё равно удивилась – увечная ведь. – Это мне? – повторно осведомилась я. – Тебе, – он закивал как форменный придурок, светясь от радости, – Подарок. Я пробормотала положенное «не стоило», открывая коробку. На меня тут же уставилась серьёзные мордочка из чёрного плюша. – Это… – я осторожно извлекла игрушку, узнавая форму, – Это ведь Анубис, верно? – Да, – Джон помялся на своих худых ногах, – И причём в единственным экземпляре. Это была моя авторская идея. Образец сшили, однако директор счёл, что зверёк вышел очень хмурым, и для детей не подойдёт... А ты что думаешь? – Что вашему узколобому идиоту нужно расширять рынок сбыта, – не сумев воспротивиться, я погладила острые уши, – На детях ведь мир не заканчивается. – Так он тебе нравится? – Нравится, – моё тело с трудом, но вспоминало тактильный экстаз от прикосновений к чему-то мягкому, – Но почему именно Анубис? – Он похож на тебя. Серьёзный, при этом владеет некоей... – Джон задумался, – Пожалуй, тайной. Тем, что он не может рассказать всем и каждому. Особенной тайной. Я скосила на него глаза, мысленно возвращая уровень IQ в пределы 124. – Фантазёр. В любом случае, спасибо. – Можно тебя обнять? – О чём речь, конечно. – Я заметил, что это не очень тебе нравится, или мне кажется? Ещё более высокий IQ? Я могла настолько просчитаться? – Детдомовских детей почти не обнимают, – пояснила я, вытягивая вперёд руки, – Поэтому проявления нежности могут озадачивать нас даже во взрослом возрасте. Примечание: до этого дня я ещё ни разу не рассматривала особенности моей половой конституции в свете опыта, полученного на ранних стадиях развития. Надо бы исправить этот недочёт. Тем временем, пока я стратегически разместила свои вещи по квартире Джона (чтобы быстро собрать их, если мой эксперимент раскроют), наступил вечер. – Милая, ты здесь? Чего ему надо? Я напряглась, как стальная пружина, но мой фиктивный партнёр всего лишь вышел из-за поворота, держа в руках захваченного мною медведя – подарок из детского дома. – Он твой? – А. Да, мой. С выпускного в приюте, – я с неохотой оторвалась от книжных полок (58 книг, из них 19 технических, 16 – труды классиков, 11 – произведения современных авторов, 6 – естественнонаучного жанра и ещё 6 – справочники и энциклопедии). – Извини меня, конечно, но он просто ужасен. К тому же, – Джон показал мне какой-то потайной шов, – Он пошит некачественно, кустарным способом. – Не могу отрицать, – пожала плечами я, – Сама не знаю, почему от него не избавилась. Он как кукла Чакки, только в медвежьем варианте. Мой собеседник рассмеялся. Удивительно, что увечные вроде меня могут рассмешить кого-то обычного, вроде него. – В таком случае, может, попрощаешься с ним? Едва ли с ним связаны хорошие воспоминания. Я взглянула на бесприютный затасканный плюш. Недоделка, как и я сама. Ни перешить, ни обновить – только уничтожить. Символ моей собственной увечности. Я человек науки и по сути своей далека от мистики, однако в этот раз, кажется, подчинилась зову чего-то метафизического: – Да, ты прав. Давай избавимся от него, к тому же, у меня ведь теперь есть Анубис. – Это точно, – он кивнул в сторону полок, – Хочешь что-то почитать? – Нет, я всего лишь увидела знакомого автора, – я указала на корешок небольшой книги. – А. Осаму Дадзай? «Исповедь «неполноценного» человека»? – Ты читал? – предположила я. Корешок не был подписан, значит, хозяин знал произведение. – О, да, и даже перечитывал. Удивилась ли я? Да, ещё как. – И что думаешь? – я забрала у него медведя, проходя в кабинет в поисках ножниц. – Интересно, правда. – «Интересно» это слово-отмазка, – я больше не могла контролировать свою тёмную сущность. Я не стремилась обидеть Джона, скорее, невольно хотелось себя показать. – Извини, ты права. Я... не представляю, как живётся таким людям, как главный герой. Уверен, такие люди есть. Но я не согласен. – С чем? – я щёлкнула бумажным пакетом, решая свершить ритуал потрошения медведя. Пусть Джон отвечает на вопрос, пока я играю в Ганнибала Лектера. Давай, вещай, Кларисса. – С тем, что он так лихорадочно… Хотел казаться нормальным. – Не надо было? – острый край ножниц нащупал шов, который я прежде не видела. Минимальное усилие – и вздох освобождённого синтепуха. – Он погружался в пучину отчаяния, позёрство истощало его, как и диагноз, который он сам себе поставил. Жаль, что он не смог никому довериться, разве что мимолётно. Жаль, что выбрал алкоголь и наркотики. Просто… По-человечески жаль. И знаешь, – он проводил глазами внутренности уже бесформенной игрушки, – Если бы я увидел его фото, я бы не счёл его улыбку… Мерзкой, как он привык считать. – Улыбку? Такую? – я повернулась к Джону, держа нож. Поняла, что что-то лишнее, и убрала инструмент обратно в подставку. – Не уверен, что понимаю… – Должно быть, он улыбается так, – я снова скривила своё лицо по чётко отмеренным морщинам, – Разве подобное не вызывает омерзения? – Мередит, – он снова изобразил послушного щеночка, – Почему у меня должен вызывать омерзение человек, который страдает и боится? Во мне словно переключился тумблер. Увы, я не могу подобрать определение точнее. Мне стало жарко, потом температура снова упала до нормальной. Двигаясь на автомате, я выбросила медведя в мусорное ведро и медленно отряхнула руки, будто завершая священнодействие. Увечная. Холодная. Бревно. Бессердечная. Рептилия. Ненормальная. Неполноценный человек. Существо по имени Мередит. Железный дровосек, выкованный без сердца. Возможности, как и прежде, развернулись передо мной веером, ожидая команды. Расхохотаться? Зарычать? Расплакаться? Отмахнуться, сказав, что пошутила? Я умела всё это, и… и даже больше. Но… Одна плашка этого веера показывала на Джона. Примечание: такие, как я, живут в линейном мире. Мы не возносимся в небеса и не переживаем падение после тех или иных поступков. Мы, увечные, не каемся. Однако, будучи осторожными и умея просчитывать, спрашиваем. – Джон, – окликнула его после долгой паузы я. – Да? Ещё один веер, как минимум 43 варианта построения вопроса. Выбрала. Какой-то грубый, но... – Что... То есть, – пауза была непреднамеренной, сказался недостаток опыта, – Что ты скажешь, если мы переспим? Секунд семь до него доходило. О моменте озарения доложили расширившиеся зрачки: – Ты это серьёзно? – Да. Сразу после ужина, – боюсь, вид у меня был как у колонизатора, который решает делить территорию так, и никак иначе. – Но я… Это так неожиданно, – он даже покрылся испариной. Улыбнуться? Обойдётся! Испоганил мне весь эксперимент своими речами о жалости и милосердии. Получит бонус – и хватит с него, пусть будет благодарен. – Я понимаю, – (ни черта я тебя не понимаю, ты, стрёмный мужик, которому привалила удача!) – Пойду готовить ужин. – Мередит, погоди! Я вовсе не против! Но ты… Ты сама… – Если ты обещаешь не вести себя грубо, то можешь делать всё, что заблагорассудится, – я открыла холодильник, сканируя запас продуктов. Бедняжка в таком шоке, что я могу готовить всё, что душе угодно, он не различит вкуса. О, батат. Куриная грудка. Так и отпраздную провал. Ужинать так ужинать!