Твоими улыбками

По ночам Гандхарва просыпается от криков. Сайно узнаёт об этом исключительно по воле случая: если бы не вынужденная остановка в лесу, если бы не встреча с патрулём, если бы не «Поймите меня правильно, генерал махаматра, я не жалуюсь, но…» Но ночные крики наводят на рейнджеров лишнего страху, а на Сайно — чувство, отдалённо похожее на вину. Тадж говорил: вину стоило бы добавить в список запретов, потому что работа матры — она о справедливости, не о сочувствии. Сочувствуешь преступнику — значит, готов смягчить ему приговор. Готов смягчить приговор — значит, в матры не годишься. Но эта работа к матрам не имеет никакого отношения. Сайно может осторожным уколом себя погрызть. Во-первых, он не сказал Тигнари всей правды. Он вообще не планировал того, что получится. Их с Коллеи остановка в Гандхарве была необходимостью, а не пунктом назначения: Сайно вёл её в город, но, если честно, понятия не имел, что с ней делать дальше. Её можно было поручить Закарии и Бимарстану, вверить в надёжные руки кого-то, кто присмотрел бы за ней… точно лучше Сайно. Тигнари на это обиделся, сложил руки на груди, заявил громко: «То есть ты считаешь мои руки недостаточно надёжными?» Просить его Сайно бы не посмел. С уходом в лесной дозор у Тигнари прибавилось обязанностей, они виделись реже, проводили меньше времени вместе. Его работой было присматривать за лесом, а не за детьми — особенно за такими детьми, как Коллеи. Детьми с глубокой раной прямо по сердцу, которую Сайно кое-как заштопал грубыми нитками. С другой стороны, кто если не Тигнари. Они друг другу понравились, и Сайно оставлял Коллеи в Гандхарве со спокойной душой: он видел сотни и тысячи дел едва не на каждого жителя Сумеру, и здесь уж действительно, кто если не Тигнари. А вот теперь — крики. Про которые в последнем письме Тигнари — открытый, честный и прозрачный, как самый чистый лесной родник — не сказал ему ни единого слова. Поначалу Сайно раздирают сомнения, каких он, генерал махаматра, испытывать не хочет и не должен. Тайком он приходит одной-единственной ночью: усаживается у статуи Архонта и молча смотрит на потерянную в темноте деревню, которую вот-вот разорвёт чьим-то кошмаром. Видит неясную тень: Тигнари, зажигая лампу, скрывается в чужом домике. Крик переходит в бормотания, лампы гаснут, деревня снова возвращается ко сну. Наутро Сайно приходит не таясь. Ловит Тигнари ниже от деревни, в лотосовом озере: тот бродит по воде босиком, собирает чашечки, вострит уши на каждый шорох. Шум далёких водопадов вместе с птичьим пением и ленивым шевелением ветра в кронах деревьев ему не помеха — Сайно только появляется на берегу, а Тигнари кричит не оборачиваясь: — Хорошая попытка, генерал махаматра! — наклоняется за новым лотосом, прячет в корзину на сгибе локтя, выпрямляется. — Но мой слух так просто не одурачишь. Сайно усаживается у берега, одёргивает капюшон. — Мне нравится пытаться. Тигнари идёт к нему, пуская по озеру волны и пугая редкую рыбу — заспанный, с тенями под глазами, но живой и улыбчивый как никогда. Он всегда улыбается, стоит ему только завидеть Сайно — улыбался при первой встрече, когда Сайно зачитывал вердикт своей проверки, и улыбается сейчас, проведя полночи без сна. — Представляешь, — Тигнари отряхивается от воды, падает в траву рядом с ним — абсолютная беспечность на контрасте с усталостью, — я готов поклясться, что в Гандхарве завелись чужаки. У статуи Архонта трава примята, будто на ней всю ночь валялись, и я точно видел у неё знакомый силуэт. Сайно смотрит на воду. По ней всё ещё идут редкие волны. — Как девочка? Тигнари накрывает колени хвостом. Взгляд отводит — он всегда так делает, когда хочется слукавить или соврать всерьёз, — но потом честность берёт своё. — Ты всё слышал, да? — Сайно не отвечает; чужой вздох оседает на собственном сердце горькостью. — Ты же помнишь её имя, хватит называть её просто девочкой. Ей плохо, Сайно. Снятся кошмары, элеазар берёт своё. Я думал… — Сколько? Тигнари молчит. Отвечает с такой неохотой, что становится ясно: если бы Сайно не появился, их игра в «не говори другому» продолжилась бы до скончания веков. Тигнари может жаловаться на всё подряд: на идиотов-стажёров, на идиотов-путешественников, даже на идиотов-мудрецов, смелости ему не занимать. Но как только доходит до собственных проблем, он закрытая книга с тяжёлым навесным замком. Несмотря на всю их чудесную дружбу. — Каждую ночь. С самой первой. Сайно, я думал, что это ты её пугаешь — вот положа руку на сердце, прости. Но её пугает что угодно — включая меня, — кончик хвоста расстроенно опускается на колени. Тигнари нравится пугать, если это вопрос выживания в лесу, но если это вопрос доверия… — Коллеи подпускает к себе только по ночам, когда даже не понимает, что это я. В остальное время она сторонится всех. Тигнари облизывает губы, и Сайно по одному взгляду больших зелёных глаз знает, что за этим последует. Глаза у Тигнари — живой лес, и когда ему плохо, листва вянет, а стволы чернеют. — Ты не мог бы… — Не мог бы, — отрезает Сайно грубее, чем казалось ему в голове. Тигнари вздрагивает, и Сайно на чистых инстинктах сжимает ладонью его колено. Вода скапливается под ладонью, приятно холодит кожу. — Прости. Ей… Коллеи будет лучше, если я буду держаться от неё подальше. — Почему ты так решил? — Нари, я был с ней во время ритуала. Когда каждая клеточка твоего тела бьётся в агонии — уж поверь, ты запомнишь лицо человека, который это сотворил. Рассветное солнце золотит поверхность озера, а Сайно смотрит на россыпь бликов мрачнее тучи. Это озеро — источник самых спокойных его вечеров, когда они с Тигнари болтают ногами в воде и болтают просто — о чепухе, которая стирается следующим утром. Болтает Тигнари, а Сайно слушает, так у них почему-то повелось. С ним всё легко и просто. С ним хорошо. Но то в обычные дни, когда Тигнари пусть и загружен работой, но безмерно счастлив видеть его в гостях. Теперь, когда его разум занят совершенно другим, Сайно кажется, что он взвалил на него непомерную ношу, даже не предупредив о том, что её будет тяжело тащить. — Может, расскажешь наконец о том, что случилось? — Тигнари кладёт свою ладонь поверх его. Легко и просто, Сайно, смотри. — Мне будет проще найти к ней подход. Мускулы напрягаются, будто в теле посреди абсолютного спокойствия просыпается инстинкт опасности. — Это запретное… — Расскажи без «запретного». Я принимаю на себя всю ответственность, а не какой-то несчастный её огрызок. И Сайно, покоряясь усталости в его глазах, рассказывает. Всю правду о письме из Мондштадта, о ритуале, о том, что у девочки с нерешительной улыбкой на самом деле стальной стержень и воинственное сердце. Он не привязывается — не позволяет себе, потому что одного уязвимого места хватает с головой, — но кое в чём Тигнари прав. Он всегда прав, в общем-то. Без ответственности их доверие рассыплется в клочки. Тигнари слушает молча. Качает головой, поджимает губы, бьёт хвостом — он живая концентрация эмоций, но не волнения, а чего-то на порядок выше. Сайно готов поклясться, что за беспокойным выражением лица скрываются уже работающие шестерёнки. Тигнари принимается думать, как обвязать и вырастить заново это сломанное дерево. — Что ж, — говорит он наконец, — не знаю, что бы ты хотел услышать… — Ничего, если честно. — …но ты поступил правильно, — Тигнари склоняет голову к плечу, улыбается — слабо по сравнению со своим пышущим оптимизмом. В первые минуты он всегда притворяется, лишь потом отпускает, будто каждую новую встречу Сайно приходится завоёвывать его доверие заново. — Я попробую немного по-другому. — Если ты считаешь, что не справишься… — А кто, по-твоему, справится — Бимарстан? Тигнари в ту же секунду щерится, бойко вздёргивает подбородок. Сайно качает головой. — Я могу забрать её в город. Может, ей, как и всем там, перестанут сниться сны. — Не говори ерунды. Какой город, если Коллеи одного меня боится? Ей нужно терпение и немного времени, а я работаю с деревьями, которые вообще никуда не торопятся. Поверь, она ещё расцветёт. Сайно кивает. Возражать не хочется: он сказал всё, что хотел, и если кто и может переубедить генерала махаматру в том, что правильно, а что нет… то только Тигнари. Сайно долго шёл к тому, чтобы назвать их друзьями — для Тигнари это случилось на второй день, для него на второй год. Его друзей можно пересчитать на пальцах одной руки, и все они в первую очередь уязвимые точки, а потом уже поддержка и опора. Тигнари занимает среди них странное место — выделяется искрящейся беспечностью, задорным оптимизмом, живостью сарказма. Он переменчивый, как ветер в кронах, он весь как первые солнечные лучи, от которых если на секунду отведёшь взгляд — пропустишь тот самый миг рассвета. Он заставляет Сайно заново осмыслять простые истины и долго не задумываться над сложными. Он человек, которому — без притворства — хочется улыбнуться в ответ. Тем утром Сайно уходит из Гандхарвы немного, но успокоенный. А Тигнари с полной корзиной лотосов машет ему вслед, даже не думая прятать подрагивающий грустью кончик хвоста. Когда Сайно появится снова — большой вопрос. Тигнари пишет ему письма. Писал всегда и клянётся, что продолжит писать до самой смерти — «Я съем ядовитый гриб и умру, а ты в своей пустыне будешь заливаться слезами, читая мои последние слова», — но теперь пишет без остановки. Раньше в его письмах было про лес, работу, робко-воинственным росчерком в конце — про желание встретиться наконец. А сейчас там всё про Коллеи. Она не перестаёт просыпаться от кошмаров, но уже не так часто — Тигнари забивает её день лёгкой энергией, нагружая впечатлениями до такой степени, что сил на кошмары просто не остаётся. Она учится читать и писать — Тигнари шутит, что получается так себе, но младший выводок его родственников может только мечтать о её усердии. Временами она слабеет и не может даже подняться с кровати — тогда Тигнари поручает свой патруль Камрану и тратит целый вечер на то, чтобы прочитать ей книгу. Коллеи засыпает, убаюканная лаской и укутанная заботой его голоса, и в такие ночи ей никогда ничего не снится. Изредка Сайно появляется в Гандхарве — на самой границе или ступая мимо навесных мостов по лесным тропинкам. Он прячется по теням, как последний преступник, знает, что Тигнари его слышит и потом страшно обижается, но ещё знает, что появляться во плоти ему не стоит. Может, Сайно и хочется — над своими желаниями он никогда долго не думает, всё равно их подвинет в сторону долг, — но его визит неизбежно принесёт проблемы. И Коллеи, в которой снова воскреснет агония и ужас, и Тигнари, который потом будет с этим справляться. Сайно видит их издалека. Тигнари заводит Коллеи в озеро и показывает, как правильно собирать чашечки лотосов, а потом смеётся, когда у неё не получается и всё приходится начинать заново. Тигнари показывает ей, какой красивой бывает радуга над водопадами, а Коллеи смотрит недоверчиво, как на хрупкую игрушку. Тигнари сидит с Коллеи на траве, и до Сайно доносится её голос — медленно, по слогам, она читает вслух детскую сказку. Невидимой тенью Сайно заново открывает для себя не только Коллеи — ту её часть, которую она прятала за холодом и болью, — но и Тигнари тоже. Самую его терпеливую, душевную и открытую версию, какой он становится, когда рядом… может, только Сайно. Пропадает осанка лесного стража, пропадает самоуверенность выпускника Амурты, пропадает горделивость учёного, пропадает язвительность просто Тигнари. Он обтачивает острые углы, обивает каждый из них хлопком и пухом, сам превращается в сгусток света и лучезарности. Сайно наблюдает за этим с лёгкой тоской. Если лёд Коллеи не тронется под такой теплотой — они получат идеального кандидата на роль следующего генерала махаматры. А уж чего Сайно не хочется для этой девочки, то такой откровенно непростой и не слишком радостной судьбы. Но лёд трогается. В день, когда Коллеи впервые восторгается прыгучими грибами, её радость зажигает глаза и румянит лицо, воскрешая того ребёнка, которого она сама в себе похоронила. А Сайно со своего поста на вершине скалы чувствует за неё гордость, к которой, по существу, даже и не причастен. — Что ты с ней сделал? — спрашивает Сайно одним вечером. Коллеи спит: только в такие моменты Тигнари может отойти от её домика, укрывшись в лесу. Сайно в этот раз сидит на нижней ветке раскидистой сейбы, и Тигнари, примостившись в корнях, смотрит на него снизу вверх. И улыбается куда более живой улыбкой: — Я не раскрываю своих секретов. Похоже на правду. Сколько бы Сайно ни пытался понять, каким необычным магнетизмом Тигнари притягивает к себе людей и одним прикосновением превращает их в лучших друзей — неизбежно натыкался на тупик. Тигнари — загадка, которую он не может разгадать, и в голове давно и навязчиво висит вопрос, а надо ли. — Коллеи спрашивала про тебя, — говорит вдруг Тигнари, да так неожиданно, что Сайно чуть не падает с ветки. Тигнари это веселит: он тихо смеётся. — Спрашивала, не друзья ли мы. Сайно хмурится. — Откуда она узнала? — Я… — Тигнари прячет хвост, потому что тот свивается в кольцо, подавая сигнал о неловкости. — Ладно, я хотел посмотреть, как на неё подействует наш с тобой метод обучения. Ну, помнишь… — Ты дал ей ботанический справочник? — Прочитал оттуда пару самых удачных твоих шуток. Прости, Коллеи даже не улыбнулась. Сайно сухо кивает. Он был к этому готов. — Зато она тут же поняла, кто это писал, — продолжает Тигнари беззаботно, — и спросила, насколько хорошо я с тобой знаком. «Наверное, хорошо, раз махаматра Сайно оставил меня с вами» — вот как она сказала. И знаешь, что? Ничего не дёрнулось, когда она тебя вспомнила. Вообще. Мне кажется, вы спокойно можете… — Нет. Тигнари немедленно надувается: хвост с досадой бьёт по стволу дерева, будто он надеется, что с такой смешной силой Сайно упадёт с ветки прямо ему на голову, как спелое яблоко. — Да почему нет? Знаешь, сколько раз я слышал, как ты шастаешь по моему лесу и следишь за нами? Ты как будто опять меня проверяешь! Когда я увижу на столе бумажку с новым вердиктом? Он пышет ярким недовольством, но саркастичного тона ни на грамм. Когда Тигнари действительно злится, сарказм и ирония пышут изо всех щелей, будто вулкан извергается, и достаётся всем — Сайно в том числе. Сейчас же… сейчас Тигнари просто грызёт досада от того, что Сайно так близко и так далеко одновременно. — Я здесь не в качестве генерала махаматры, — вздыхает Сайно. — Знаю. Так почему нет? — Коллеи не готова. Я не хочу, чтобы она увидела моё лицо — и все твои старания пошли насмарку. Тигнари тоже вздыхает — громко и отчаянно, как вздыхает, когда их вечера прерывает патрульный с известием об очередном искателе приключений, который отравился несъедобными грибами. Если он хочет, чтобы Сайно знал о том, что творится у него в голове, он это крупными буквами поперёк лица напишет. — Я хочу научить её обращаться с луком, — говорит Тигнари вдруг. — Она однажды сказала, что все люди, которым она доверяет, почему-то пользуются луками. Это лучший комплимент мне за всё время, что она здесь. Сайно вспоминает Мондштадт, и что-то в груди оживает тёплой гордостью. — Ты сейчас к чему? — К тому самому, — голос у Тигнари почему-то мрачный. — Если она тебя увидит и захочет пустить тебе стрелу в лоб — что ж, тогда мы и поймём, что мои старания «пошли насмарку». До тех пор извини, я в твои отговорки плохо верю. — Это не отговорки, — возражает Сайно, прислоняясь затылком к дереву. — Я правда не хочу… — Не хочешь, чтобы Коллеи увидела в тебе хорошего человека, а не персональный ночной кошмар. Я понял. — Кто сказал, что я хороший человек? — Я. Следующий вопрос. — Ты судишь субъективно. — А ты сейчас точно получишь стрелу в лоб! Замолчи немедленно, ты, упёртый… Не договорив, Тигнари от души пинает пяткой по корням: Сайно на ветке всё ещё ни горячо, ни холодно, но на его голову медленно планирует пушистая коробочка хлопка. Долю секунды Тигнари смотрит на него вот так — пышущий злостью, яркий, как первый мазок по холсту. А потом они оба заливаются тихим смехом. И ссора, которая даже не начиналась, заканчивается на том, как этот смех растворяется в высокой кроне. — Знаешь, что мы можем сделать? — предлагает Тигнари, отсмеявшись. — Попробуй её задобрить. Принеси Коллеи интересную книжку, или новую игрушку, или сладостей из пустыни… С благовидным предлогом ты сможешь по-человечески заглянуть в гости. Сайно не отвечает — думает, пытаясь найти в предложенном плане изъян. И Тигнари добивает запрещённым приёмом: — Ты вообще помнишь, когда мы в последний раз играли в карты? Сможешь научить Коллеи. Мысль Сайно нравится. Всё ещё напрягает, но — нравится. Тем вечером он не находит в себе силы. Но росток сомнения Тигнари удаётся в него посадить — с ним Сайно и уходит в пустыню, растить его в песках и поливать водой из оазисов. Работа есть работа. Дело ведь не в Коллеи — не до конца в ней. Дело в том, что эта вынужденная передышка и встречи тайком, будто они скрываются не от маленькой девочки, а от мудрецов Академии — это верный способ для Сайно расширить свою уязвимую точку до размеров дыры прямо на месте рёбер. Он с лёгкостью сепарирует эмоции от долга, это первое, чему матры учатся, вынося приговоры. Но Тигнари не просто смешивает всё это в искристый коктейль, Тигнари выливает этот коктейль ему на голову и притворяется, что ничего не сделал. Сайно скучает по нему даже тогда, когда они сидят вплотную. Сайно знает, что их дружба закончилась и умерла в тот момент, когда он впервые посмотрел на Тигнари с осознанной мыслью, что его хочется поцеловать. Для себя он принимает это проще, чем стоило бы: над своими желаниями он никогда долго не думает, всё равно их подвинет в сторону долг. Матры, у которых есть семья и дети, все как один твердят, что возвышенной романтики в их жизни ни на грамм; всё подвигает собой доверие, крепкое плечо и лёгкость, с какой вы по одному взгляду понимаете чужую мысль. Сайно умеет проводить корреляции. Определить, что он влюблён, просто по тому, как обжигает сердце от неосторожного взгляда, — не проблема. Проблема влюблённость показать. Донести. Дать ей какую-то форму. Тигнари непривередлив в выражении эмоций. Ему сойдёт что угодно, от молчания до тактильного контакта. Он легко говорит вслух, легко признаёт привязанность, легко ставит о ней в известность — словно официальный документ протягивает, «поставь подпись вот здесь, теперь мы друзья». Он и из Сайно старается это вытянуть — по-разному, то собственным примером, то грубоватой прямотой. Он радуется искренности и не любит утаек, потому что его мир живёт именно по такому паттерну. Сайно и рад бы ему следовать — но в данном конкретном случае не может. Он, Бездна его забери, привёл Тигнари девочку. Коллеи. Большей формой доверия в его понимании станет только момент, когда он будет висеть над обрывом, а Тигнари будет держать его за руку — и именно так себя Сайно и чувствует. Висящим над обрывом, в который его столкнёт лишняя привязанность. Пустыня становится его опорой, оплотом стабильности и одиночества. В пустыне все мысли раскладываются логичным, стройным порядком — и подтачиваются тоскующим сердцем. Какой бы камень Сайно из него ни делал, оно упрямо размякает обратно и просится в Гандхарву. В тишину, спокойствие и гармонию. В пустыне Сайно не доходят письма и не появляются новости, зато в Караван-рибате, в штабе матр, поджидает целая гордая связка. Сайно покидал город всего на три недели, и за эти три недели в Авидье будто прорвало плотину. Тигнари пишет то краткой сводкой, то огромными полотнами — как время появится, как будет забита голова. Сайно перебирает его бумаги бережно, с трепетом; за рёбрами на знакомые строчки откликается радость. Тигнари пишет, что сегодня Коллеи впервые попросила его передать весточку в Мондштадт и целый вечер терпеливо выводила буквы на листе, пока не получилось просто идеально. Пишет, что они снова ходили на озеро и Коллеи училась плавать в окружении лотосов. Пишет, что вручил ей первый охотничий лук и Коллеи попала одним выстрелом точно в цель. Пишет, что она снова спрашивала о Сайно. «Она хочет сказать тебе спасибо. Не знаю, как для тебя, но это точно хороший знак». А последним письмом — простой лист, на котором всего одна торопливо начёрканная строчка. «Сегодня Коллеи в первый раз мне улыбнулась». Сайно кладёт все письма в сумку — к коробке ореховых сладостей, которые прихватил в Аару, их собственному эксперименту по установлению доверия. И идёт успокаивать и эмоции, и долг назад в Гандхарву. Как и обещал. Как и хочется. Деревня не впервые встречает его уютом и теплом, но впервые за долгое время Сайно оказывается в самом их эпицентре. Он посылал Тигнари письмо с ответом, он знает, что его ждут; не знает, кто именно ждёт, но думает, что это не такая большая проблема. Говорить он не большой мастер. Сложную часть работы Тигнари возьмёт на себя. Сегодня у его хижины горит костёр и стоит котелок с ужином. Тигнари мешает тахчин так самозабвенно, будто от этого зависит его жизнь, суёт нос в еду, а хвост — в огонь, вертится и сбивает с толку своей энергичностью. Показывает пример. А Коллеи — Коллеи сидит рядом, такая близкая, такая живая, какой Сайно видел её много раз, лишь угадывая эмоции по реакциям Тигнари. В её руках атлас съедобных грибов, за спиной охотничий лук; она куда бледнее, чем могла бы быть, купаясь в лучах тропического солнца, но выглядит взрослее. Спокойнее. На своём месте. Она, Сайно уверен, не замечает его до последнего. Но когда замечает — Сайно не видит на её лице ни малейшего признака страха. — Наставник, — кашляет Коллеи тихонько, — кажется, это к вам. У неё робкий голос, но спокойные глаза. Она смотрит на Сайно так, как и должен смотреть ребёнок, сотню раз задававший о нём вопросы — с опаской, с любопытством, но без страха. То, чего Сайно боялся сам, то, вокруг чего он строил все свои стены и — хорошо, Тигнари, твоя взяла — бледные отговорки, рассыпается прахом. Тигнари оборачивается. Как всегда, как раньше — счастливый донельзя. В его счастье Сайно, кажется, и влюбился. А по-настоящему полюбил за умение его сохранять и выращивать в других. — Сайно, ну наконец-то! Коллеи, вы ведь, кажется, уже знакомы? Это Сайно, генерал махаматра и мой хороший друг. С него сталось бы не представиться при вашей первой встрече. Сайно хочет открыть рот, сказать, что да, они знакомы — это спектакль только для Коллеи, большой оправданный риск. Но понимает, что безнадёжно соврёт. С этой девочкой, в сумерских одеждах и с обточенным лицом, с поцелуями-веснушками по щекам и отсветом неловкости в уголках губ — с этой девочкой они незнакомы. Эту девочку Сайно видел и слышал, но не знает лично. — Ты изменилась, — говорит Сайно тихо. Коллеи склоняет голову. Наверное, по его тону не понять, вменяет он ей в вину или делает комплимент. — Выглядишь взрослее, — продолжает Сайно, оборачивается на Тигнари; тот улыбается им обоим, кивает, подбадривая. — Спокойнее. Я рад, что в Гандхарве тебе хорошо. — У меня хороший наставник. Замечательный. Коллеи тоже смотрит на Тигнари — как на спасительный маяк посреди бушующего шторма. Всё их хрупкое равновесие мирного вечера держится только на Тигнари и на его способности выхаживать самые безнадёжно сломанные деревья. — Я не стою таких комплиментов, — Тигнари смеётся деланно, показывая, что проявление искренности встречается теплотой, а не острой кромкой лезвия. — Надеюсь, Сайно на этот раз хотя бы останется на ужин. Он может рассказать тебе про пустыню — гораздо больше человека, который выдержал в ней полчаса и потерял сознание. Глаза у Коллеи пляшут первыми искрами тихого смеха. И уголки губ при взгляде на Сайно опасливо трогает улыбка. Тигнари не просто выхаживает сломанное дерево, он растит его по своему образу и подобию. Они удивительно похожи — даже с полным отсутствием схожести внешней. Коллеи держится его привычек, Коллеи повторяет его движения, его жесты, его мимику. Тигнари для неё всё равно что самый интересный учебник, в котором нет правильных ответов, только картинки. Сайно греет эта мысль. В груди становится спокойнее. — К слову, об ужине, — он аккуратно присаживается перед Коллеи на корточки, тянется к сумке. — Я вам кое-что принёс. Тигнари их любит, насчёт тебя я не так уверен, но… — Но если не понравится — просто отдай мне, никто не обидится. Коллеи смотрит на коробку ореховых сладостей — не отпрыгивает на метр и не тянет руки, оборачивается на Тигнари, будто разрешения спрашивает. Сайно пробирает первыми признаками смеха: она учится, и учится на лучшем примере, какой только могла бы найти во всём Сумеру. — Возьми, — поощряет Тигнари с улыбкой, — это засахаренный аджиленах, потрясающее лакомство. В лесу его так просто не достать, да что там в лесу — ни одна таверна в городе не имеет понятия, что это такое. Сайно, наверное, — выразительный взгляд поверх макушки, — кучу сил на это потратил. Сайно прячет ответную улыбку в наклоне головы. — Я не раскрываю своих секретов. А потом Коллеи накрывает коробку обеими ладонями. Пальцы подрагивают, но от неё тепло, приятно тепло. Пахнет лесом и дождём. Как от Тигнари в редкие моменты их встреч наедине. — Спасибо, махаматра Сайно. За… за всё спасибо. Не только за сладости. Проблеск решимости испаряется, но для первого раза лучше, чем могло бы быть. И Сайно встаёт на ноги, уверенный, что во второй, в третий, в десятый — будет ещё лучше. Они подружатся. Нужно только терпение и немного времени — и Коллеи расцветёт заново украденным у неё детством. Детством, которое по кусочку возвращает ей Тигнари. Сайно доводилось ужинать с учёными, которые его боятся, с пустынниками, которые считают его ребёнком, с Тигнари, который над ним посмеивается. Сайно проводил много вечеров в Гандхарве, в уютной хижине, или на тихом озере, или в тёмном лесу — но сегодняшний вечер надолго отложится у него в памяти. Коллеи, которая рядом с Тигнари теряет страх и крепнет новой силой. Тигнари, который рядом с Коллеи светится заботой. Сайно, который смотрит на них обоих и пытается что-то в своей голове расставить по местам. — Ты творишь с ней настоящие чудеса, — говорит он позже в ночную тишину. Они сидят на пороге хижины, слушая лес. Гандхарва спит, огни погашены, и под мягким светом звёзд у них на двоих лишь одна маленькая лампа. В ней Тигнари тоже светится — зеленью и тихим счастьем. — Она доверяется мне, — шепчет Тигнари, будто хрупкую вазу в руках держит. — Медленно и осторожно, но… ей надо просто позволить привыкнуть. Показать, что в доверии нет ничего страшного. Сайно кивает, и они умолкают снова. Ненадолго. — В ней есть что-то от тебя, — продолжает Тигнари; его хвост щекочет Сайно спину, и никто из них не собирается ничего с этим делать. — Тебя тоже сложно было растопить в самом начале. — Меня? — А кого — меня? — Тигнари супит брови, страшно сверкает глазами, изображает своим весёлым голосом его низкий хриплый баритон: — «Я генерал махаматра Сайно. Что? Мы с тобой не друзья. У меня нет друзей. Я гордый волк-одиночка, и следующий час нашего допроса я потрачу на то, чтобы объяснить тебе, в чём соль этой шутки…» Серьёзно, ты пугаешь людей, а потом даже не понимаешь, почему. Сайно фыркает в ладонь, и смешок уносит ночным ветром. — Но тебя-то я не напугал. — Меня нет, — соглашается Тигнари легко. — И Коллеи тоже. — Коллеи… Сайно прикусывает губу и умолкает на полуслове. Коллеи — уникальный случай, не исключающий правило. Даже её израненное сердце покорилось и растаяло под улыбками Тигнари — что уж говорить о каменном сердце генерала махаматры. Если она может, почему не может он? — Я понял, — медленно говорит Сайно, — в чём твой секрет. Тигнари с интересом ведёт ушами, чуть поворачивает голову. Они сидят близко, плечом к плечу; повернись в ответ — и уловишь любопытное дыхание по собственной щеке. Тёплое и успокаивающее. — Ну-ка, поделись со мной. — В твоих улыбках. У тебя хорошо получается. Тигнари расцветает одной такой — по губам и глазам, не скрываясь. Сайно наблюдает за ним с томящим удовольствием, радуясь, что хоть у кого-то из них всё в жизни решается настолько просто. — Если ты хорошо попросишь, я могу и тебя научить. Хочешь? — Нет. Я хочу поцеловать тебя, когда ты улыбаешься. Срывается легко и очевидно: Сайно даже задуматься не успевает. На один короткий миг удивление Тигнари заставляет улыбку дрогнуть — а потом она распускается с новой силой и плещет озорством через край. — Я уж думал, вечность придётся жда… Тигнари осекается, потому что Сайно крадёт следующие его слова поцелуем. И Тигнари тянется к нему навстречу, солнечный и тёплый — и безмерно собой довольный. Улыбается снова, живым вкусом по губам, так широко, будто сотни эмоций рвутся наружу; и Сайно безропотно сцеловывает каждую из них. А когда лёгкие требуют своё и он выныривает из бассейна с живым огнём, в глазах напротив пышет буйством красок вся Авидья. — Ты как будто не ждал, что я правда соглашусь. Сайно мерно выдыхает, не находясь с ответом. И тогда Тигнари целует его сам — уложив ладони на лицо и щедро делясь своим умением топить самые каменные, самые израненные сердца.