Ты почувствуешь влюблённость.

***

Sweet dreams are made of this. Сладкие мечты сделаны из этого. Who am I to disagree? Кто я, чтобы не согласиться? Я всегда знала, что люди непредсказуемы, а некоторые, в роде своём, достаточно глупы. Понятия сладостей у всех разные и ощущаются по разному тоже. Моя сладость ощущается как верёвка, лопата и яма, но кто скажет, что это плохо? Мои мысли путаются при одном лишь виде тебя, и никогда в этом не солгу. Разговоры про семью, романтику и любовь всегда казались мне чем-то далёким и несвойственным и это, пожалуй, действительно так. Но кружиться в вальсе со страстью и борьбой с тобою за главенство тяготило меня и поглощало, как паразит. I travel the world and the seven seas. Я езжу по всему миру и семи морям. Everybody's looking for something. Все что-то ищут. Я твёрдо знаю, что ты веришь мне, как никому другому. Веришь всем моим словам и слушаешь мою монотонную речь зачарованно. Невермор — это ужасающее место. Я сменила много областей в своей жизни за последние года и не видела ничего хуже, чем человеческий абсурд и нелепость. Мозг, который ограничен рамками, ищет себе наживу, как хищник. Однако ни один из них так и не смог догадаться, что охота не состоит из одного лишь страха и запугивания. Some of them want to use you, Некоторые хотят использовать тебя, Ты никогда не будешь полностью уверен в своих убеждениях, пока полностью не пройдёшь жизненный путь. Путь подобен цветам радуги: он разнообразен красками, и каждая из этих красок имеют своё собственное упоение. Эмоцию каждого цвета ты выбираешь сам. Они, словно гепарды, рвут друг друга в войне за существование. Но победит только тот, кого ты кормишь. Люди, не способные чувствовать что-то другое, кроме эгоизма, выбирают сторону садизма. И это нормально. Именно этого гепарда они кормят. Some of them want to get used by you. Кто-то хочет, чтобы использовали их. Но разве все такие? Нет, бывают и хуже. Есть люди отчаянные и огорчённые, обиженные до слёз. Им уже чужды понятия борьбы и силы. Единственное, что им остаётся — это попасть в лапы к индивидууму посильнее и подчиниться. Покориться, как маленькие дети покоряются родителям неосознанно, оставаясь без выбора. Однако у тех выбор был, но он тонкую грань имеет, которую легко оборвать. Как хорошо, моя малышка, что ты не такая. Some of them want to abuse you, Некоторые хотят оскорбить тебя, Будучи младше, я часто задумывалась о бесполезности окружающей предвзятости и тенденциозности. Каждый человек автоматически считает себя правым, и это, наверное, одно из самых главных качеств, характеризующее человечество. Оскорбления — это лишь одна из попыток выделиться, поднять авторитет и скрыть свою потенциальную безликость и бесхребетность. Бесконечные попытки доказать друг другу свою правоту заканчиваются войной. Ровно также, как это было и у нас. Some of them want to be abused. Кто-то желает быть оскорблённым. Я знаю, как ты не любишь жестокость. Не любишь делать больно и заставлять людей страдать. По ночам слышу твой плач от израдничества твоего возлюбенного. Это едиснственный случай, когда мне действительно тебя жаль. Люди, что я описала, совсем не похожи на тебя. Твоя душа невинно светится и озаряет светом проходящих мимо людей. И пускай на моём лице безразличие, под ней я искрываю уйму мыслей, затрагивающие только тебя и твои взаимоотношения. Я скрашу твоё одиночество, и не позволю ни одной осквернённой душе потушить твой огонёк. Я буду нежна с тобой, Инид.

***

Инид вбегает в комнату, громко хлопая дверью, и даже не смотря в сторону Уэнсдей, падает на кровать лицом вниз. Она тихо всхлипывает в подушку, руками сжимает яркое постельное бельё. Иногда из её рта доносится мычание и жалобный скулёж, который она подавляет в себе. — Что случилось? — спрашивает Аддамс, встаёт со своего рабочего стола и направляется в сторону Инид. Она подходит к её кровати, после стоя над ней и смотрит надменно. Ожидает ответа от неё, но в ответ абсолютная тишина. Синклер совсем ничего не отвечает. Продолжает лицом в подушку упираться и скулить. Уэнсдей аккуратно садится на край кровати рядом с непривычно омрачившейся Инид и продолжает прожигать в её затылке дыру своим взглядом. — Да с каких пор ты интересуешься? — всё же обратила внимание на соседку Синклер. На руках приподнимается, меняя своё лежачее положение на сидячее и смотрит в ответ на Уэнсдей. Глаза заплаканные, опухшие и кажутся безжизненными. На долю секунды Аддамс почудилось, что от живой искренности Инид уже и вовсе ничего не осталось, и лишь тусклый невыразительный блеск в её глазах на свету, падающий на лицо из окна, дал понять, что блондинка не убита чёрствостью людей окончательно. — Ты будешь говорить? Уэнсдей, конечно, давить на Инид не хотела, но и оставлять её в чувстве безнадёжности казалось худшей идеей, поэтому и оставалось ждать от неё ответа, не смотря на паразитическую медлительность. А Синклер медлить вовсе не хотела, но ком в горле сглотнуть не удавалось. Такая честь со стороны Аддамс её настораживала и даже пугала, но бесконечное количество недосказанностей всё-же вынудили её. — Я хотела пойти на свидание с Аяксом, но он не пришёл, — голос невероятно дрожал, как и всё тело. Глаза снова наполнились пеленой слёз, а голова опустилась вниз. Уэнсдей положила свою бледную руку ей на колено, не свойственно себе нежно её поглаживает, и Инид зажмурилась, поджав губы и тыльной стороной ладони протирает скатывающуюся солёную дорожку с щеки, — Я ждала его целый час, но он так и не появился, — слёзы градом полились с синих глаз, когда Инид тут же закрыла своё светлое лицо руками, уже громко плача и крича. Очередное напоминание о предательстве стало последним ударом для блондинки и она, словно с цепи сорвавшвись, начала неистово сильно дёргать ногами, громко рычать и рвать своё постельное бельё, предварительно выпустив свои острые когти. Инид кричала что-то о несправеливости, о том, что устала терпеть этот эгоизм и безразличность. Синклер резко встаёт со своей кровати, истошно кричит, и крик этот до костей пронизывает, из самой души слышится и самому от него плохо становится. Она все свои любимые плюшевые игрушки рвёт на части, опустошая из них всю вату. Уэнсдей слышит это и не удивляется ни разу: она удивлена, что это не случилось раньше. И до того плохо становится, когда осознаёт, что в основу этого срыва и она положила своё начало. Вспоминает свой холод и отстранённость и невольно сравнивает себя с теми тварями. Аддамс уничтожала Инид, которую сейчас пытается спасти. Она так и не посмоторела в сторону блондинки; сидела к ней спиной и прислушивалась ко всем звукам сзади. И непонятно ей было, то ли она боится, то ли она винит себя полностью в произошедшем. Крик Синклер сзади стал сиплым, а плакать она уже не могла: плачь напоминал отдышку и отдавался болью в грудной клетке. Инид садится на пол, закрыв лицо руками и пытается отдышаться, но тут же заикается, слыша свой хрип в груди. Её сердцебиение превысило норму, а конечности похолодели и дрожали, как на морозе. Уэнсдей тяжело вздохнула и наконец повернулась в сторону Синклер: сидит, как брошенный на улицу котёнок и пытается спрятаться от смерти. Аддамс подошла к ней и встала на колени рядом, всматривается и пытается прочесть язык её тела. Инид тяжело: тяжелее, чем кому либо сейчас. А ей человек рядом нужен; нужен кто то, кто сможет её успокоить. Уэнсдей обнимает её. Прижимает рукой её голову к своей груди, как дитя новорождённое и слышит хриплое дыхание. Ладонью поглаживает её спину, в шею целует и молчит. Говорить ничего не хотелось. Хотелось раствориться в Синклер и ни разу не пожалеть об этом. Разве это не называют влюблённостью? — Я устала плакать, Уэнс, — сказала Инид куда то в родную шею и никто не обратил внимание на звучание некогда живого и радостного голоса. Он был сорван. Звучал так, словно его обладатель кричал несколько лет без остановки и начал курить. Уэнсдей ничего не отвечала; гладила её по голове и спине, после целуя в макушку. Тело в её руках расслабилось полностью, а тихие всхлипы утихли. Синклер не спала, но полностью утопала в холодных руках соседки и находила в них своё успокоение. Ей казалось, что в руках этих её ничего не потревожит и что в руках этих она в безопасности. Аддамс с каждой минутой прижимала её к себе ещё сильнее и взгляд кидает на порванную игрушку плюшевого зайчика. Потрёпанного и убитого в клочья и тогда она поклялась себе, что на его месте никогда эта девочка не окажется. — Плачь, моя девочка плачь, — проговорила Уэнсдей, вдыхая аромат волос блондинки и не отрывая глаз от зайца, — Тебе совсем скоро станет легче. И Инид успокаивается окончательно: всхлипывает пару раз и наконец засыпает в её руках. Засыпает невероятно сладким и спокойным сном.

***

Инид спала на своей кровати, свернувшись в комочек и тихо сопела, пока Уэнсдей разбирала порванные вчера игрушки. В мешок скидывала всю вату вчера вырванную и ошмётки пушистые. От половины игрушек остались только бесформенные куски, которые вскоре будут выброшенными. И пускай теперь в комнате блондинки стало на порядок меньше ужасных плюшевых животных, Уэнсдей теперь от этого легче не становилось. Хрупкое тело на кровати заёрзало и что-то замычало. Аддамс повернулась в её сторону и слабо улыбнулась: её Синклер проснулась. Приподнималась на локтях, занимая полулежачее положение, и протирала одной рукой глаза.

***

Находясь в Неверморе Аддамс многое переосмыслила и сильно разобралась в себе. Оказалось, что из бесчувственного камня можно стать любящим человеком, а из сторонника одиночества можно превратиться в влюблённого подростка, любящего чисто и чувственно. После нервного срыва соседки Уэнсдей думала всю ночь: о том, что могло бы её тревожить и доставить дискомфорт. Откуда у неё забота и ласка. Откуда в ней столько сочувствия и нежности по отношению к странной Инид. Даже поняла, почему так произошло. Инид, как бы то ни было, сильно отличалась от других; и дело было вовсе не в её чистоте. Эмпатия и забота по отношению к окружающему миру всю жизнь казалась Аддамс абсурдным и бесполезным занятием, от которого больше вреда, чем пользы. Люди злы, и вся доброта, в конечном итоге, выходит боком. Человечество может характеризовать только одно понятие: борьба. Борьба за власть, доминантность и их влияние на развитие общества. Но не только такая борьба может быть между людьми, которые, так или иначе, связаны между собой единой системой. Инид удалось показать Уэнсдей глубину и чувственность любого живого существа. Научила находить в каждой мелочи что-то своё, живое и уникальное, чего нет ни в чём другом. Желание помочь каждому можно обосновать не только лживой манипуляцией ради авторитета, но и действительно открытостью и чистотой души. Может, именно по этой причине Уэнсдей и хотелось находится рядом с Инид: хотелось защитить такого человека, как она. Хотелось спасти тот редкий огонёк и не позволить никому осквернить её ещё больше. Не позволить убить в ней оставшуюся веру и любовь. Общество умирает, и общество само это поняло: война, наводнения, эпидемия, игил. Мир сошел с ума не только потому что люди натворили, а потому, что хорошие времена закончились и все хорошее тоже подошло к концу, остался только один хаос: отупление из-за современной техники, болезни, конец света и войны. Аддамс всегда ощущала себя другой и не похожей на остальных и она бы солгала, если бы сказала, что не гордилась этим. Это доставляло ей чувство собственного превосходства. Она питалась непониманием и осуждением других людей. И от одной мысли, что Синклер смогла её поставить перед сомнением в собственных суждениях восхищало до невероятности. Инид хотелось рядом с собой держать; к ней тянуло, как магнитом и когда плохо становится, к ней хотелось прийти, словно она может раны залечить. А возможно, что так оно и было. Отношения — это последнее, о чём думала Аддамс, но смотря на Инид, в голове возникали противоположные мысли.

***

— Я думаю, что с Аяксом всё покончено, — сказала Синклер и села на край кровати, смотря в пол. Уэнсдей только тяжело вздохнула от досады; Инит только проснулась, и первое, о чём она подумала — это вчерашнее негативное воспоминание. Конечно, объяснить это можно, но такой поникшей видеть её не хотелось, поэтому Адамс подошла к её постели и села на кровать рядом с ней. Сердце пробило несколько ударов перед тем, как глаза Инид снова заслезились. Лицо оставалось спокойным, будто она просто уставилась в одну точку и ни о чём не думала. Солёные дорожки стекали по её щекам, останавливаясь в районе уголков губ. Уэнсдей не сразу заметила это. Но, услышав всхлип, она медленно повернулась в сторону Синклер. И снова что-то начало душить в грудной клетке, скулить невероятно. Она смотрела на её слёзы и мысленно завидовала: Уэнсдей не умеет плакать. Потеряла всякую возможность проявлять эмоции. Ощущала себя пустой бездонной дырой без чувств, окутанная таким же бездонным омутом. А так хотелось хоть раз зарыдать и уничтожить всё в этой комнате, как Инид вчера. — Не стоит плакать снова, — Аддамс взяла лицо блондинки в свои ладони, вытирая большими пальцами слёзы с щёк, — Он тебя больше не сможет обидеть. Синклер дрожала по прежнему, нервно пальцы перебрала и не решалась посмотреть в глаза брюнетки. Не привыкла она к такой нежности, не привыкла ощущать свой долг перед человеком. Но услуга ли это? — Почему ты вчера успокаивала меня? — смущённо спросила Инид, на секунду поднимает глаза и резко их вновь опускает, словно обожглась. Да, в Уэнсдей действительно что-то поменялось и Синклер заметила это сразу, от чего насторожилась. В её глазах появилось что то живое и тёплое, похожее на… Сожаление? А разве Аддамс так умеет? — Инид, посмотри на меня, — Уэнсдей приблизилась ещё ближе, но Инид никак не отреагировала. Продолжала на руки свои смотреть, и юбку свою переминать, — Ну же, Инид. Инид нервно сглотнула, выдохнула и всё же подняла взгляд на Вддамс. Такая Уэнсдей её пугала; прежде её увидеть такой было невозможно, а здесь она сидит напротив и касается трепетно, словно боится спугнуть. А вероятно, всё именно так и было. — Я думаю, что я не равнодушна к тебе, — утвердила факт Уэнсдей и поставила в ступор блондинку напротив, — Я прониклась тобой. — Это признание в любви? — вопрос был однозначно риторическим, однако где-то в глубине хотелось верить, что это неудачная шутка. — Ты понимаешь больше, чем говоришь сейчас, — сказала Уэнсдей, усмехаясь себе под нос. У Синклер мысли были противоречивы: о Уэнсдей она не думала в таком плане. Инид никогда не позиционировала себя, как бисексуала, или того хуже, как лесбиянку, но и отвергать девушку напротив она не хотела. В этой ситуации было что то приятное и притягивающее, и эту мелочь хотелось расследовать и прочитать. Инид точно знала, что Уэнсдей на деле гораздо глубже, чем кажется; в ней гораздо больше загадок и тайн, которые хотелось все раскрыть и убедится в её честности. Но любовь понятие слишком тонкое и хрупкое, которое для людей весит немного больше, чем ничего: разбрасываются им направо и налево, не понимая его тяжесть и насколько эта фраза звучит громко для её слышащих. И Инид понимала всё — это было одно из её свойств. Она могла читать людей. И даже с Уэнсдей не ошиблась. — Но мы же девочки, так нельзя, — словно пытаясь переубедить, тараторила Синклер, — Уэнсдей, это грех. — Существуют ли люди без греха? — в открытую потешалась над ней Уэнсдей, точно зная, что Инид не может сказать такого. Инид врала. И на деле не смела считать эти отношения грехом. Но почему-то хотелось этот момент оттянуть, посмотреть в глаза Аддамс и прочитать в них недавно появившиеся эмоции. Понять, честна ли она. А может, она просто хочет вежливо оттолкнуть? Для Уэнсдей это было неизвестно, но в одном она была уверена: Инид легко влюбить в себя. И она сделает это, даже если потребуется время. В конце концов, всем нам гореть в аду. — А если рай придуман? — спросила брюнетка, соприкасаясь с Инид кончиками носа, — А если твой рай здесь, сидит сейчас рядом с тобой и говорит тебе это? Уэнсдей была одна из немногих, кто боялся Синклер причинить боль. Ведь Инитд словно фея, маленькая, хрупкая и напоминала слепого котёнка. Стоит только один раз ей открыться, так она глаза закроет на все промахи и оправдает все твои ошибки. Не Уэнсдей ли раньше подвергла опасности пугливую Инид? Не она ли плевала на её чувства? И разве не Инид всё также продолжает с ней жить и считать другом, даже если она таковым не является. Но чёрт, как же рядом с Аддамс было тепло и приятно, что под сомнения все свои предрассудки хотелось оставить. Тем временем Уэнсдей губами к шее приблизилась, оставляя поцелуй. На бархатной коже мокрый след остаётся и прохлада его обдувает. От этого Инид только судорожно вздыхает и проводит рукой по волосам Уэнсдей. Блондинке хочется думать, что это правда так, что это и правда её персональный рай, что она может в неё влюбиться. Хочется дать ей прикоснуться к себе. — Я могу это сделать? — спрашивает брюнетка, а после оставляет ещё один поцелуй на шее, но на этот раз более трепетный и мягкий. Аддамс страшно боялась её принуждать, спугнуть и оттолкнуть от себя. Нельзя её трогать, нельзя. Перед Инид стоял выбор, но он был вовсе не тяжёлый. Тело больше не дрожало, оно полностью расслабилось и наконец поддалось касаниям пальцев на теле. Ладонь Уэнсдей уже забралась под свитер яркий и поглаживала талию, пока губы игрались с шеей. — Да. К чёрту этот рай. Аддамс ликует про себя, но в то же время и нервничает невольно: знает, что у Инид не было никого прежде, она совсем первая. И гордо ей становится, лестно и хорошо. Уэнсдей знает, что на этот раз больно ей не будет. Инид аккуратно легла на кровать, ощущая под собой тёплый пушистый плед. Блондинка закрыла глаза, желая раствориться в этом моменте и стереть все воспоминания с Аяксом: она знает, что с Уэнсдей она будет в безопасности. Аддамс целует Инид в губы, проходясь языком по нижней губе. Синклер рот приоткрывает, и томно вздыхает, на ощущениях сосредотачивается. Уэнсдей проникает языком в рот, и находя чужой, ласкает его. Постепенно и к Инид приходит уверенность в себе и она неумело отвечает на него. Наконец Уэнсдей прекращает, перед этим охватывая нижнюю губу и оттягивая её. Она отстраняется и в последний раз оставляет мокрый поцелуй на губах, тем самым благодаря за доверие. Уэнсдей цепляет пальцами край свитера, и Инид приподнимается, чтобы та его сняла. Одежда отлетает куда-то в сторону, а горячий язык проходится по скуле и добирается до мочки уха: всасывает её и слабо кусает. Инид вся краснеет от таких грязных прелюдий и вздрагивает от каждого прикосновения. Колено Уэнсдей упирается в промежность, а внизу живота горит пожар и остановить его не хочется. Синклер неосознанно начинает двигать тазом и тереться о чужое колено. Только заметив, Аддамс убирает колено и усмехается. Садистка. Инид возмущённо скулит, но тут же замолкает, когда Аддамс нетерпеливо спускается ниже, оставляет засосы на шее и игриво покусывает бархатную кожу. Её дыхание приятно обжигает кожу и тело покрывается мурашками, когда язык проходится по ключице. Раствориться в её касаниях было легко, но сосредотачиваться на ощущениях было слишком тяжело. Чувство забытия обволакивало её с головой и она только глубже проникалась в своё подсознание: что будет дальше? Может, у них что то получится? Инил с ума сходит; с каждой секундой пальцы приближаются всё ближе к ней и учащается дыхание: становится рваным и слишком резким. Больше всего щекотало осознание, что Уэнсдей уже сама на пределе. Кончиком языка стимулирует сосок, а со вторым пальцами играет, иногда щипая и массирует круговыми движениями. Щекотно. Рука Уэнсдей ползёт вниз, и даже юбку не снимает, только приподнимает её и массирует через ткань трусов пульсирующий клитор: ощущает влагу и смеётся про себя. Синклер губу закусывает и в пояснице прогибается, требуя больше. Навстречу ласкам раздвигает ноги ещё шире. Никогда она не была такой: такой мокрой и податливой. В руках соседки хотелось раствориться. Тёплый пушистый плед под телом казался облаками, а руки, гуляющие по телу, тёплым ветром. Дорожка мокрых поцелуев шла всё ниже к лобку. На этот раз Инид не пришлось приподниматься: Уэнсдей сама юбку с нижнем бельём сняла и откинула. Блондинке не было страшно или стыдно. Её мысли были тревожны и паника обволакивала каждую частичку её мозга. Она совсем голая перед той, для которой она только недавно была не более, чем соседкой. И опять общепринятый вопрос в голове всплывает: а что же дальше с ними будет? Ноги она не сводила. В данный момент Аддамс она неизменно доверяла, словно была гарантия на то, что это не жалкая ложь. Уэнсдей смущала её взглядом: глаза еле открытые, и поцелуи оставляет на внутренней стороне бедра, проверяя этим действом Инид на прочность. Пламя внизу живота разгоралось с такой силой, что жгло. И терпеть не хотелось. Большой палец ложится на клитор и массирует чувственно. Аддамс изредка кидает взгляд на Инит; смотрит за всеми её эмоциями и ощущаниями и делает вывод, что ситуация хорошо к себе располагает (к слову, их двоих). Горячий язык кружится у входа, собирая всю влагу, а пальцы продолжают стимуляцию. С уст Инид доносится первый стон и разливается по комнате, как расплывается акварель по бумаге. Вскоре пальцы Уэнсдей с клитора приблизились к входу, и брюнетка вынуждена была приподнятся, потянувшись к Синклер за поцелуем: она нависала над ней, пока два пальца собирают многочисленную влагу. Инид язык чувствовала, как сплетаются их языки и как сердце её бьётся сильнее с каждым разом. Она была в предвкушении, однако тело неосознанно напрягалось, Синклер и понятия не имела, чего ожидать. Уэнсдей отстранилась и дышала прямо в губы блондинке. Слышала её нервное дыхание и предполагала, как та боится. В тот момент она поклялась себе, что больно ей не сделает. Просто потому что сама боится потерять то хрупкое доверие, что между ними воцарилось спустя долгое время. Средний и безымянные пальцы медленно входят, от чего Инид откидывает голову, открывая для Уэнсдей место для мокрых поцелуев. Блондинка жмурит глаза и приоткрывает рот в немом стоне. Хотелось издать какой-то звук, но с грудной клетки слышалось только тяжёлое и быстрое дыхание. Больно ей не было, скорее необычно: ощущения смешались между собой и не напоминали ничего из тех, что ей пришлось когда-либо испытывать. Пальцы внутри неё не двигались, оставались там и давали привыкнуть к новым ощущениям. Уэнсдей продолжала изучать её лицо и пыталась прочесть мысли. Больше всего она боялась, что сделала что-то не так. Инид наконец открыла глаза и в голову пришло осознание, что происходит. Взор голубых глаз поднимает на брюнетку и видит тёмную пару глаз, чьи брови были нахмурены и устремлены прямо на неё. Нарушать тишину не хотелось и она лишь коротко кивнула, дав ей понять, что всё хорошо. Пальцы начали медленно двигаться, от чего у Инид спёрло дыхание. Жадно воздух глотает и рукой в плечо Уэнсдей вцепилась. От чего-то Синклер тревожно было: ожидала, что больно станет. Аддамс пальцы внутри неё раздвигает и растягивает ранее нетронутые невинные стенки и слышит под собой протяжный стон. Движения не останавливает, шевелит медленно со всей нежностью, что у неё есть, и изредка наклоняется, чтобы одарить шею очередным поцелуем. Большой палец снова ложится на клитор и водит по нему, от чего Инид полностью теряет рассудок. Вскоре нежные и медленные движения пальцев сменяются резкими и глубокими толчками. А Синклер это нравится, словно у неё за спиной был огромный опыт. Она стонет, протяжно и глубоко, а на глазах тонкая пелена слёз от получаемого удовольствия. Обе и подумать не могли, что Инид так быстро привыкнет. Поцелуи на шее и губах, толчки между ног и горячее дыхание брюнетки заставляло теряться в ощущениях и сжимать руку на плече Уэнсдей сильнее с каждой секундой. И мысль невольно возникает о том, что ранее это казалось чем-то страшным и ужасно болезненным. Ещё пара толчков и Инид кончает, чувствуя сильнейшую дрожь по всему телу и волну удовольствия, накрывающая всё тело. И Аддамс не останавливается, пальцы не вытаскивает и клитор стимулирует, пока тело не задёргается от боли. Уэнсдей прекращает ласки, лишь проводит ладонью по животу вверх и придерживает за щёку. Покрывает лицо поцелуями и смотрит в глаза. Инид улыбается ей, уставшая, полностью расслабленная и пытающаяся отдышаться. Это будет однозначно хорошее воспоминание. Инид смотрит на Уэнсдей и не может понять, что же в ней изменилось за такой короткий промежуток времени. А может, и вовсе не надо думать об этом. Она ложится рядом, и даже не обращает внимание на яркие цвета вокруг неё, не жалуется на то, как рядом Синклер мостится и к себе ближе прижимает; обнимает её и кладёт голову на плечо. Все разговоры о том, что это только что было они оставят на потом. Сейчас в голове не было мыслей, только голые былые воспоминания и Аддамс сильно жалеет, что сразу в блондинке не разглядела свет. А теперь она ощущает себя в клетке её рук. Чувствует комфорт и расположение к себе. Она вообще что-то чувствует. И теперь они убеждены обе — это всё было не просто так. Так вот что значит чувствовать, Уэнсдей.