Санитар

***

      — Ты хорошо подумал? — спросил отец, меланхолично щурясь единственным глазом на сбивавшиеся в стада грозовые тучи. — Уверен, что это необходимо? Конечно, он сомневался. Это было понятно — великий Один имел все основания не желать, чтобы его доблестный сын помогал никчемным, суетным и узколобым людишкам, копошившимся где-то далеко внизу. Уже многие века верховному богу Асгарда не было до них никакого дела. Но Тор, с присущим ему упрямством, решил, что и на этот раз настоит на своем: — Уверен! — отчеканил он. — Я все сделаю аккуратно. Много времени это не займет. От силы неделю… Один, по-прежнему щурясь, перевел взгляд на него. — Любишь ты возиться с ними… Вечно лезешь помогать этим жалким глупцам. И нет бы сильным правителям и военачальникам! Нет, ты опускаешься до самых ничтожных и убогих! — голос его загрохотал словно гром. — Пойми же, этим уже ничто не поможет, так они погрязли в своих нечестивых деяниях и мыслях. На это Тор ничего не ответил. Он был убежден, что должен помогать тем, чьи предки когда-то вверяли ему свои судьбы. Кто, если не они, не боги Асгарда, смогут повлиять на них, заставить повернуть на верную дорогу, ведущую к достойной и счастливой жизни? — Ты сам знаешь, — сказал он. — Ты знаешь, отец, что их мир, Мидгард, искажен и поражен этой заразой, этой черной чумой… Но это и наш мир тоже. Мы — его защитники. Не ты ли научил меня этому? Мы допустили порчу, обезобразившую мир, и должны спасать тех немногих, кого еще можно спасти, помогать тем, кому еще не поздно помочь… — Иди, — устало отозвался Один и вздохнул, в очередной раз отпуская любимого своевольного сына на помощь так мало значившим для него людям. — Помогай, если хочешь… Но не надейся, что сможешь что-то изменить… Глаза Тора блеснули вместе со вспышкой молнии. Он склонил голову в знак почтения и дымом развеялся в холодном ночном воздухе.

***

      Этой ночью Дэвиду предстояло дежурство. Его смена с одиннадцати вечера и до семи часов утра. За это время нужно было переделать кучу работы: провести санобработку и генеральную уборку всего этажа, проверить состояние кранов, толчков, труб и прочей сортирной сантехники, проверить исправность всех электроприборов — осветительных ламп, различных облучателей, систем жизнеобеспечения и другого оборудования, дезинфицировать все инструменты в операционных, выкинуть использованные бинты и пластыри, поставить стирать гору постельного белья и перемыть оставшуюся после дневной смены гору посуды. Чувствуя себя гребаной Золушкой на минималках, Дэвид обычно проворачивал все это не один, а в компании второго санитара. Как правило, этим вторым был Дитмар, широкоплечий малый под два метра ростом, со стальными мускулами, кучей идиотских татуировок и носом-картошкой. Управившись часов за пять со всеми делами, они с Дитмаром, которого Дэвид окрестил про себя «Ночной Кошмар» или просто «Дит», усаживались за облезлый маленький столик в комнате для младшего медицинского персонала и пили кофе. Заваривал Дэвид. Зато Дитмар мог притащить несколько завернутых в фольгу кусков домашнего пирога или штрудель, испеченный заботливыми руками его матери. Матери Дэвида не стало пять лет назад. И теперь он вдвоем с отцом жил в пригороде Штольберга, в большом доме на холме. Работая санитаром в знаменитом «Штольбергском доме престарелых», или, как его еще называли, «Вифлеемском интернате для пожилых», Дэвид отчасти сублимировал. Ему казалось, что, заботясь о стариках, одевая, раздевая, купая, кормя, вынося из-под них судно и меняя подгузники, он некоторым образом помогает рано ушедшей матери. В свое время ни он, ни отец, ни врачи ей помочь не смогли. Ее болезнь была скорой и протекала странно, за считанные месяцы превратив здоровую женщину средних лет в кусок болезненной плоти. Дэвид предпочитал не вспоминать о том, что он, отец, их родные и друзья пережили в те роковые месяцы. Он отчетливо знал теперь, что не всем суждено дожить до преклонного возраста, до переезда в интернат, под опеку врачей и санитаров. А о тех, кому посчастливилось, надо заботиться. Это тяжелая, грязная и порой неблагодарная работа, к тому же, не слишком щедро оплачиваемая, но очень важная. И делать эту работу нужно либо хорошо, либо не делать совсем — так он думал, стараясь, тем не менее, брать только ночные смены, которые оплачивались выше дневных. Себя Дэвид считал хорошим санитаром и использовал слово «медбрат», говоря с людьми о своей работе. Он был терпелив от природы, а терпение, как оказалось, было ключевым качеством при работе с капризными, придирчивыми, а подчас и агрессивными пациентами-постояльцами интерната. Многие из них пережили инсульт, у большинства развивалась деменция или болезнь Альцгеймера. Со временем чувствительность к страданиям подопечных притупилась, Дэвид стал спокойнее относиться к виду немощи и боли. Доброжелательность и внимательность к людям сделались для него маской. За этой благопристойной маской пряталось растущее с каждым днем равнодушие, которого он стыдился. Этой ночью Дэвид как обычно приехал первым и критически оглядел фронт работ. На вверенном ему этаже стояла поразительная тишина. Почти всегда кто-то из стариков не мог заснуть и нуждался либо в таблетках, либо в словах успокоения, либо в строгом внушении на тему того, что спать полезно и совсем не страшно. Дэвид мастерски делал внушения. Как, впрочем, и закидывал в рот ничего не подозревавшим пациентам нужные таблетки. Он умел делать все, что требовалось, чтобы утихомирить буянов, вздумавших устроить бессонную ночку соседям по комнате, а заодно и санитарам. В этот вечер никого утихомиривать, судя по мертвой тишине, царившей на этаже, не требовалось. Дэвиду отчего-то стало не по себе. Он поежился, повел худыми плечами и отправился в комнату для персонала, чтобы переодеться и дезинфицировать себя, пройдя через специальный, обрабатывающий кожу и одежду, облучатель. Выйдя на этаж, Дэвид уткнулся в телефон и стал ждать Дитмара, который должен был подойти с минуты на минуту. Без напарника начинать не имело смысла, сначала нужно было распределить весь объем работы, а потом уж браться за швабру, загружать стиральные машины или дезинфектор для инструментов. Углубившись в языковое приложение, с помощью которого изучал японский и помогал другим пользователям в освоении немецкого, Дэвид не заметил, как кто-то подошел к нему совсем близко. Внезапно над самым ухом раздался бархатный баритон: — Добрый вечер! Дэвид подпрыгнул от неожиданности на жестком стуле и ошарашенно уставился на стоящего справа от него человека, одетого, как и он сам, в изумрудную униформу местного санитара. Человек, точнее, высокий сероглазый, чуть бледный молодой мужчина атлетического сложения отпрянул и извиняющимся тоном осведомился: — Напугал? — Я не слышал, как ты вошел сюда… — пробормотал Дэвид. — Извини, — тут же с тревогой в голосе отозвался незнакомец. — Я — Армин, новенький… Сегодня мое первое дежурство здесь. А ты, должно быть, Дэвид? — Да, — машинально кивнул Дэвид и тут же спросил: — а где Дит? — Дитмар дома, — уверенно рапортовал Армин. — Отлеживается. У него, кажется, сильная простуда. — Как ты сюда попал? — продолжил задавать вопросы Дэвид, вспомнивший, что ключи от отделения были только у него, заведующего интернатом и ребят с дневной смены. — Сегодня утром господин Ханнер выдал мне ключи, — спокойно ответил Армин и сразу спросил: — Так что? Приступим к работе? Я могу помыть полы, пока ты проверишь туалеты. — Надо сначала проверить все боксы… — задумчиво проговорил Дэвид, пытавшийся сообразить, как могло получиться, что директор по персоналу и он же заведующий их богадельней, Ханнер, даже не поставил его в известность о новом коллеге, а Дитмар не предупредил о том, что заболел. Вообще-то, Дитмар и болезнь как-то не связывались вместе в голове Дэвида, потому что Дит был малым богатырского здоровья. Представить у него сильную простуду было крайне затруднительно, и Дэвид решил, что завтра утром, после окончания смены, обязательно позвонит ему, чтобы выяснить состояние здоровья и расспросить о новичке в их санитарной команде. — Хорошо, — с готовностью ответил Армин. — Господин Ханнер сказал, что мне следует познакомиться с нашими постояльцами… Услышав это, Дэвид не сдержал вздох и еще раз критически оглядел Армина. На вид лет двадцать семь-тридцать. Высокий, выше самого Дэвида, который, при росте 185 см., отнюдь не считался карликом, сложен как «Капитан Америка» из вселенной Марвел, глаза большие, интенсивного стального цвета, кожа скорее бледная, а волосы, убранные под шапочку, наверняка светлые, как брови и ресницы. Лицо у Армина было не из тех, которые сразу запоминаешь, но все черты казались гармоничными и правильными, а выражение — спокойным и скорее дружелюбным, нежели отталкивающим. Ни татуировок, ни пирсинга, ни других отличительных признаков на первый беглый взгляд Дэвид не обнаружил. Пахло от нового коллеги свежим бельем и выглаженной больничной униформой. — Пойдем, — махнув рукой, позвал Дэвид, и они двинулись вглубь широкого больничного коридора, освещённого приглушенным светом ночных ламп.

***

      — Сейчас здесь пятьдесят два пациента, — начал рассказ Дэвид. — По-настоящему тяжелых немного. Можешь не утруждать себя любезничанием с ними. Большая часть все равно забудет, кто ты такой, уже на следующее утро. — Понимаю, — кивнул Армин. — Ты уже работал с пожилыми? — спросил Дэвид. — Нет, — односложно ответил собеседник. — Это первое место, где придется иметь дело с этой категорией. — А где ты работал до нас? — В Бундесвере. Я служил в подразделении специального назначения… Дэвид глянул на Армина, дернул ртом, но никак не прокомментировал его ответ, подумав про себя, что такой чувак, как этот Капитан Америка, вряд ли долго задержится в сотрудниках их интерната. Вояка решил поиграть в санитара! А в курсе ли он, что здесь придется иметь дело с больными на голову престарелыми полу-овощами и впавшими в маразм и в детство невыносимо капризными старыми развалинами? Мысленно Дэвид рассмеялся, глядя на то, как Армин приглядывается к обитателям двухместного бокса, в который они зашли. — Это Урсула, — представил Дэвид свою самую крикливую подопечную. — Как дела? Надеюсь, сегодняшняя ночь пройдет спокойно, а? Армин взглянул на помятую и, казалось, не понимавшую, где она находится Урсулу. Она сидела на постели, перебирая растрепанные седые пряди. — Это Ингрид фон Кирштайн, наша гордость, — указал Дэвид на кровать справа от той, что занимала Урсула. — Мнит себя баронессой! Ну, как вы сегодня? Какие будут пожелания у вашей милости? — Я никем себя не мню, эдакий ты глупец! — прикрикнула на Дэвида грозная Ингрид. — Уже и говорить с тобой не хочу… А это кто? — взгляд ее сфокусировался на высокой фигуре Армина. — Армин Раух, мадам, к вашим услугам, — рапортовал тот с легким поклоном и приятной полуулыбкой. — Я — коллега Дэвида и буду ему ассистировать. — Вот как? — с интересом переспросила Ингрид. — И откуда ты, такой красавчик, взялся в этой богадельне? — Был нанят через кадровое агентство, — с галантным поклоном Армин приблизился к постели Ингрид. — Позвольте, я оправлю покрывала… Вот, так уже лучше. Ночи сейчас прохладные… Вы не мерзните по ночам? Ингрид, казалось, слегка растерялась от такого ухаживания и не сразу нашлась с ответом. — Да вроде бы нет… — промямлила она, стараясь рассмотреть лицо Армина вблизи. — Я мерзну! — выкрикнула слышавшая их разговор Урсула и завозилась на кровати. — Мадам, — тут же переключился на нее Армин. — Я поменяю вам одеяло. Ваше слишком тонкое, — безапелляционно заявил он и тут же вылетел из бокса, чтобы уже через пару минут вернутся с новехоньким пуховым одеялом. — Слушай, — наклонившись к нему, тихо прошептал Дэвид. — Эти одеяла — неприкосновенный запас, их нельзя раздавать пациентам… Но Армин только отмахнулся от него, не придав сказанному никакого значения. — Я у господина Ханнера спросил, он сказал — по необходимости выдавай! — укутывая заулыбавшуюся Урсулу, сказал он своим ровным приятным голосом. «Как он вообще узнал, что в подсобке есть несколько пуховых одеял для экстренных случаев и перевозок в другие стационары?» — спрашивал себя Дэвид, глядя на довольную Урсулу, вокруг которой суетился, не переставая приятно улыбаться, его новый коллега. Пожелав дамам спокойной ночи, отнесли бывшее Урсулино одеяло в прачечную, а затем отправились в следующий бокс, к Вилли и Фридриху, двум девяностолетним выжившим из ума маразматикам, которые вечно препирались и норовили подраться из-за не поделённой газеты или стакана питьевого йогурта. Дэвид иногда, чтобы отвлечься от бесконечной ругани стариков, втыкал в уши беспроводные наушники и врубал погромче «Peste Noire». Её скрежещущие, хрипяще-шипящие звуки для него были во много раз приятнее, чем разборки «сбитых летчиков», как он окрестил про себя этих двоих бывших солдат Вермахта. — Ты уже достал меня своим враньем насчет твоих ранений! — тонким сорванным голосом хрипел Вилли. — Трус и жалкое ничтожество! — Это ты все время врешь, потому что уже выжил из ума! — обрушивался на него Фридрих, грозя кулаком. — У тебя крыша давно съехала! Я нажалуюсь на тебя командующему фронтом, и тебя отправят на передний край, прикрывать твоей жирной задницей наше наступление! Тут Дэвид надел наушники… Неожиданно, под скрежетание «Черной Чумы», из-за его спины выступил Армин и что-то громко сказал, сделав строгое лицо, обращаясь к старикам. Те вмиг заткнулись, замерли, выпрямились, приосанились и взяли под несуществующие козырьки, пожирая глазами нового санитара. «Что за черт?!» — спросил себя Дэвид и выдернул наушник из правого уха. — Отставить, господа! — командовал Армин. — Все по местам, объявляю отбой! Вольно! — Ты чё? — Дэвид ткнул Армина локтем под ребра. — Они так копыта отбросят! Им таблеток нужно отсыпать и в тишине оставить, только так через час-другой угомонятся, а ты орешь на них! — Спокойно, дружище, — громко ответил тот поставленным баритоном, положив тяжелую ладонь Дэвиду на плечо. — В нашем учреждении важна строгая дисциплина! Раздайте господам их пайки и проследите, чтобы все было принято! У Дэвида сами собой округлились глаза. Он стоял перед высоким прямым Армином и не мог поверить, что получает от него приказы. — Вас, господа, я призываю ответственно подходить к выполнению задания командования! От этого зависит очень многое! Будьте внимательны и сообщайте мне или моему коллеге, — он кивнул на замершего с выпученными глазами Дэвида, — обо всех необычных происшествиях. Козырнув им напоследок, приложив руку к изумрудно-зеленой шапочке, Армин покинул бокс, чеканя шаг и демонстрируя военную выправку. Дэвид отмер, рассовал по столикам таблетки, налил в стаканы воду и поспешил вслед за коллегой, который уже запускал находившиеся этажом ниже стиральные машины. Он никогда не сидел без дела и всегда находился в движении. Работа спорилась в его руках. Вместе они быстро закончили обход пациентов, погасили свет в боксах, проверили санузлы, раздали лекарства, сделали все уколы и утилизировали в специальные пакеты медицинские отходы. Армин не чурался, как заметил Дэвид, никакой, даже самой грязной работы. Он с ледяным спокойствием приносил судно, заменял пакеты катетеров, провожал до толчка, хладнокровно и деловито подмывал лежачих. Как ни старался Дэвид заметить хотя бы тень отвращения на его красивом лице с правильными чертами, все оказалось напрасно — Армин был сосредоточен и четок в выполнении своих обязанностей, как если бы всю жизнь ходил за беспомощными стариками. Он был бодр, полон сил и неизменно доброжелателен со всеми постояльцами интерната и к каждому находил особый, индивидуальный подход, словно каким-то непостижимым образом улавливая наиболее правильную стратегию поведения с пациентом, заставляя того уважать и слушать себя. Сам Дэвид никогда так не умел, хоть и считал себя неплохим санитаром и даже подумывал выучиться на старшего медбрата или ассистента одного из молодых врачей-геронтологов. Как бы ни было, а со всеми делами на смене они с Армином управились уже к четырем утра. Дэвид понял, что дополнительный час времени они выиграли благодаря тому, что старики, только увидев Армина, проникались к нему симпатией и, желая угодить ему, становились как шелковые, послушно принимая таблетки и укладываясь спать без пререканий и криков. Когда сели пить кофе в комнате для младшего медицинского персонала, Армин зыркнул на висевший над обшарпанным столом черно-белый плакат любимой Дэвидом «Motörhead», в центре которого был изображен Лемми Килмистер в фуражке и форме 3-ей танковой дивизии СС «Мертвая Голова». Всем было известно, как Лемми любил экстравагантно одеваться, тем самым эпатируя публику. И тихому от природы Дэвиду это в нем очень нравилось. — Ты бы поосторожнее с этим… — кивая на Лемми и отпивая первый глоток свежеприготовленного кофе, буркнул Армин. — С чем? — не понял Дэвид. — У нас, в Бундесвере, такого не любят… — зачем-то заметил его собеседник. — А у нас здесь, — Дэвид огляделся вокруг, — просто обожают! — Ты в армии служил? — вдруг спросил Армин. — Не служил, — ответил ему оскорбленный Дэвид. — Я выбрал социальную службу, которую считаю более гуманной и способствующей поддержанию мирного сосуществования на планете. Сказав это, Дэвид победно глянул на Армина. Этот вояка думает, что все еще у себя в казарме, и хочет навести здесь свои порядки — Ясно, — кивнул тот. — В армии не служил, за мир топишь, а сам любишь «Черную чуму» и «Motörhead» … Он сглотнул, опустив белесые ресницы, уставившись на столешницу. Дэвид тоже почему-то сглотнул и нахмурился. Этот новенький его изучал, внимательно наблюдал, составлял о нем свое, как понял Дэвид, не слишком-то лестное представление. Наверняка Армин думал о нем, как о фальшивом пацифисте с нацистскими замашками, ратующем за расовую чистоту, прикрываясь идеалами мира во всем мире. А Дэвид просто любил читать рассказы Лавкрафта, слушать депрессивную музыку, гулять в одиночестве и грустить. А если и симпатизировал неонацистам, то лишь потому, что искренне считал, что они во многом правы. «Черт бы побрал этого вымуштрованного святошу!» — выругался про себя Дэвид. В этот самый миг за окном громко громыхнуло. Летние грозы не были редкостью в Вестфалии, но Дэвид вздрогнул от неожиданно громкого звука и посмотрел в сторону зиявшего чернотой окна. — Пойду, проверю… Как бы кто из них не проснулся… — бросил он настороженно вслушивавшемуся в шелест проливного дождя Армину. Молния осветила на секунду их комнату, и Дэвид заметил, как в этой вспышке блеснули глаза нового коллеги. Выбежав в коридор, Дэвид огляделся. Свет то гас, то тут же загорался вновь. Во время гроз электричество часто давало сбои, и целый Штольберг мог оказаться на несколько минут в темноте. Предчувствуя очередной блэкаут, Дэвид нащупал в кармане телефон, готовясь включить фонарик. Гром гремел так, что мог разбудить и мертвого, однако испуганных или возмущенных голосов слышно не было. Напряженно дыша и сглатывая от нахлынувшего на него страха, Дэвид поспешил в конец длинного коридора, но вдруг услышал позади голос Армина: — Не нужно поднимать панику, — спокойно сказал он. — Это всего лишь гроза. Она скоро пройдет. — Ты в этом уверен? — с вызовом спросил Дэвид. — Надо проверить запасные генераторы… У нас тут круглосуточно включенное оборудование… — Хорошо, — кивнул Армин. — Я пойду с тобой. — Лучше за пациентами пригляди, — отказался от его компании Дэвид. — Я скоро. И он, стараясь двигаться бесшумно в резиновых башмаках, заскользил к другому концу коридора. Когда он добрался до подвала, где были запасные генераторы, показалось, что гроза начала стихать. Гром слышался тише, словно в отдалении, дождь тоже шумел не так громко. Возясь с генераторами и электрощитом, Дэвид подумал, что зря оставил новенького одного со стариками. Ведь это его первый рабочий день. И хоть Капитан Америка был ему совсем не симпатичен, подводить и подставлять его, ставя в неудобную ситуацию, не хотелось. Это было не в правилах Дэвида. Он вернулся на этаж, сразу заметив, что Армин сидит как ни в чем не бывало на его стуле, сложив руки на коленях и рассматривая висевший на стене напротив него плакат, посвященный гигиене рук, содержавший подробную инструкцию по их мытью. На этаже было тихо. За окнами слышался легкий шум дождя. Но молнии больше не сверкали. Близился рассвет. А это означало окончание смены. И Дэвид, взглянув на часы, вздохнул с облегчением.

***

      Оказавшись дома, Дэвид долго не мог заснуть. Он ворочался в постели, думая обо всем произошедшем во время смены. Шторы были наглухо задернуты. Отец старался не беспокоить лишним шумом, проводя утренние часы за чтением в своем кабинете на первом этаже. И все же, несмотря на тишину и приятно согревавшее его утреннее тепло, проникавшее в комнату даже сквозь плотную шторную защиту, Дэвид никак не мог задремать. Вконец измучившись, он незаметно для себя уснул только к десяти часам и проспал от силы часа три. Проснувшись, Дэвид первым делом, еще перед ритуальным посещением уборной, набрал номер Дитмара. Тот ответил далеко не сразу, и голос был странным: — Хэй! — приветствовал его Дэвид. — Мне тут сказали, ты прихворнул… — Эх… — вздохнули в трубку. — Эт пиздец прост какой-то… Даже не знал, что такое вообще бывает… — Дитмар говорил хриплым больным голосом. — Простуда? — Ага… Вирус похлеще любой гребаной короны… — Слышь, ты это… Лечись давай! — забеспокоился Дэвид. — Лекарства-то пьешь? Может, что-то нужно? — Не нужно, — буркнул Дитмар. — Тут мать за мной присматривает… Но спасибо тебе, Дэ. — Дит, слышь, ты извини, что дергаю, — усовестился Дэвид. — Я хотел про новенького нашего спросить… Этот Армин… Что-нибудь о нем знаешь? — А-а-а… — протянул Дитмар.— А что он? Мне про него Ханнер сказал, что он из вояк, крепкий. Ты его видел? — Видел, — отрезал Дэвид. — Странный он… Я хотел о нем инфы собрать… — Не, я не при делах… Бляяя-я, как же ломит все кости, мать их! — Ладно, прости… Выздоравливай! — пожелал Дэвид и повесил трубку. Следующей его мыслью было позвонить Ханнеру, но он вовремя сдержался. Во-первых, Ханнера могло не оказаться на рабочем месте, во-вторых, расспрашивать о новом сотруднике было неудобно. Это не являлось принятой нормой. И пожаловаться на новенького Дэвид не мог. Не на что было жаловаться — работу выполнял безукоризненно, с пациентами сразу нашел общий язык. А то, что самому Дэвиду не понравился, так это не в счет. Мнения Дэвида никто не спрашивал, когда его на работу брали. Спустившись на кухню и заварив себе кофе, Дэвид схватил телефон и сунулся туда, куда не заходил месяцами. Он ненавидел соцсети, а «Фейсбук» был для него, как красная тряпка для быка. Однако Дэвид не мог не признавать, что иногда эта следящая за всеми нами гидра может оказаться полезной, чтобы раздобыть интересующую информацию о ближнем. Вбив в поисковик «Armin Rauch», Дэвид обнаружил столько народу, что даже не поверил глазам. Сочетание имени и фамилии оказалось на редкость распространенное. Среди них были владельцы рекламных агентств, фермеры, выращивавшие яблоки на продажу, руководители салонов по продажам авто, художники, но никаких следов Армина, с которым он познакомился прошлой ночью, не обнаружилось, сколько Дэвид ни копался в «LinkedIn», «Фейсбуке» и прочих социальных платформах. Зайдя за компанию и в свое языковое приложение, Дэвид обнаружил там сообщения от странной, но ставшей уже привычной за эти полтора месяца, что они общались, собеседницы. Некая девушка из Москвы писала ему про погоду, природу, вальсы Штрауса и русский язык, который Дэвид начал потихоньку «грызть» пару лет назад. Ничего особенного, просто легкое общение. Но и оно заставляло испытывать чувство вины. Дэвид ловил себя на том, что ждет ее сообщений, а это было неправильно, поэтому он решил, что больше не будет ей отвечать… Переключив мысли на работу и прикидывая, что бы еще можно было сделать, чтобы разузнать побольше о новом коллеге, Дэвид не заметил, как прошел день и наступил вечер. После ужина ему предстояло вновь вернуться в интернат и встретиться с Армином. И Дэвид решил разработать тактику поведения, которая позволила бы выведать, откуда взялся этот вояка. Он будет задавать ему вопросы и внимательно следить за каждым шагом новенького, это наикратчайший путь к получению информации. Мало ли, заметит что-нибудь интересное, или Армин сам проговорится о чем-то важном и так раскроет Дэвиду глаза на свою личность. По правде сказать, Дэвид и сам не знал, с чего вообще прицепился к новому коллеге, списывая это на праздный интерес и на немотивированную неприязнь. Хотелось выяснить о нем что-то. И это что-то, думалось Дэвиду, обязательно окажется «грязным бельем», которое при случае можно будет предъявить Ханнеру или вышестоящему руководству их богадельни. Дать им убедиться, что они ошиблись, приняв на работу этого вояку с замашками Капитана Америки. Когда Дэвид, припарковав свой старенький опель на пустой парковке «Вифлеемского интерната для пожилых», вошел на жилой этаж, Армин, к его немалому удивлению, уже был там. Он был уже одет в униформу и ждал его, сидя на его же, Дэвида, любимом стуле и рассматривая плакат про мытье рук. От возникшего ощущения дежавю Дэвид даже замер на секунду-другую, прежде чем решиться подойти к коллеге. — Привет! — повернул к нему чуть бледное лицо Армин. — Хэй! — приветствовал Дэвид, привычно натянув дежурную улыбку и протягивая ему руку. Рука Армина была обычной, немного холодной, а рукопожатие показалось совсем не крепким, скорее даже вялым. — Ну, как тут дела? — спросил Дэвид, прислушиваясь и убеждаясь, что никто из стариков не зовет, не жмет на кнопку вызова и не кричит как резаный. — Все спокойно, — отрапортовал Армин. — Пациентов я уже уложил. — И лекарства все дал? — с недоверием уточнил Дэвид. Армин кивнул. — А как ты сюда приехал? На парковке я не заметил машины… — Меня подвезла жена Руди, — мягко улыбнувшись, ответил Армин. — Ясно… Дэвид кивнул и подумал, что сам едва знает этого Руди Хофманна из дневной смены. Ну не совсем едва, но уж точно не так хорошо, чтобы рассчитывать при случае на помощь его жены в доставке до работы. Следующей его мыслью было предложить себя в качестве водителя, который бы доставил Армина до дома по окончание смены. — Я мог бы отвезти тебя домой, когда управимся здесь с делами, — тут же предложил вслух Дэвид, надеясь таким образом узнать адрес. — Спасибо, но я уже договорился с Руди, — извиняющимся тоном произнес Армин. — Его жена, Сабин, заберет меня утром, после того как привезет его сюда. — А у тебя нет машины? — задал бестактный вопрос Дэвид. — Пока нет… — опустил глаза в пол его собеседник. — Ладно, если что, я могу помочь… — словно бы извиняясь, кивнул ему Дэвид и получил благодарный кивок в ответ. Приступили к работе. Армин, как и в прошлую ночь, делал все с необыкновенной быстротой и точностью, словно уже много лет трудился на этой должности и знал работу как свои пять пальцев. Дэвиду вовсе не нужно было долго возиться с ним, объяснять, как и что нужно делать. С одной стороны это радовало, а с другой настораживало. Сели за кофе часам к пяти, долго провозившись с полами и санобработкой помещений. — И давно ты так? — неожиданно спросил Армин, когда Дэвид, стоя к нему спиной, заваривал кофе. — Давно что? — переспросил тот. — Варю кофе? — Нет. Давно ты один? Дэвид чуть не выронил их рук предназначенную для Армина пластмассовую чашку. — Уже год… Нет, почти два, — он закивал головой, припоминая, когда же именно от него ушла жена. Точнее, не ушла, а сбежала с каким-то типом в Аахен. Дэвид ни с кем не говорил об этом. Тема была слишком больной. Он и сейчас не ожидал разговора, но его больше интересовало то, как Армин понял, что у него случилась трагедия. — Думал, родственная душа? — снова спросил Армин. — А она оказалась… не та… — Вот кофе, — сказал Дэвид, поставив перед ним чашку. — Я раньше верил в родственные души, в соулмейтов. — Они есть, — будничным тоном заявил Армин, притягивая к себе чашку. — Сам видел? — в шутку спросил Дэвид. — Видел, — кивнул Армин. — И ты видел… — Что я видел? — не понял Дэвид. — Соулмейтов, — пояснил Армин. — Только видеть мало… Надо узнать. — А ты где их видел? В армии? — зачем-то решил съязвить Дэвид, подумав: «Ну и разговоры пошли!» — Они везде есть, — констатировал Армин. — Есть и там… «Непробиваемый и тупой!» — разозлился на него Дэвид. Этот вояка даже не понимал его насмешек, так что подкалывать его бесполезно. — Ты лучше о себе расскажи, — перевел он разговор в другое русло. — Откуда ты и надолго ли сюда, в Штольберг… — Я в Болгарии служил. Там дислоцировано мое подразделение специального назначения… А здесь я, считай, проездом… Но пока не знаю, как надолго смогу задержаться. — Интересно, — покачал головой Дэвид. — И как Ханнер тебя взял сюда? У нас тут любят постоянство и размеренную жизнь. — Я заметил, — улыбнулся Армин. — У вас тут прекрасные пациенты. И люди в целом хорошие… — В целом да, — поддакнул Дэвид, понимая, что ничего конкретного выяснить пока не удалось. Помимо того странного разговора, ничего особенно примечательного в течение смены Дэвид не заметил. Кроме, пожалуй, необычно тихого поведения его подопечных. Он обошел перед концом смены все боксы и отметил, что пациенты стали вести себя спокойней и даже в какой-то степени адекватней, словно вспомнили, что когда-то были моложе и сильнее. Списав эти изменения на воодушевление, вызванное появлением среди персонала нового лица, Дэвид, все же недостаточно убеждённый в этой мысли, вышел из здания. Тут на парковку въехал потрепанный внедорожник ниссан насыщенного винного цвета. Дэвид догадался, что это приехал Руди Хофманн с женой и приветственно поднял руку. — Бёттгер! — приветствовал его Руди. — Как дела? Как смена? — Все отлично! — привычно соврал Дэвид. — Слушай, хотел спросить… — тут он слегка замялся, но пересилил себя: — откуда вы с женой знаете этого новенького?.. Не успел он договорить, как Сабин, жена Руди, да и он сам, заулыбались, глядя куда-то за спину Дэвиду. В следующий момент, обернувшись, он увидел подходящего к ним Армина. — Привет! Как там наши подопечные? — дружески похлопал его по плечу Руди. — Ты выглядишь усталым! — заметила Сабин, осматривая подошедшего Армина. — Заедем по дороге в закусочную, я возьму тебе твой любимый омлет с колбасками и свежего хлеба! — Спасибо, фрау Хофманн, не стоит… — смутился Армин. — У меня все хорошо, — обратился он к обоим и приятно улыбнулся. Щурясь от первых лучей начинавшего проклевываться из-за горизонта солнца, Дэвид рассматривал его густые белокурые волосы, растрепавшиеся от ношения санитарской шапочки. — Ладно, поговорим в другой раз, — сказал он, махнул рукой всем троим и неспеша направился к своему опелю. Никто из оставшейся позади троицы его не удерживал.

***

      «Похоже, только мне одному кажется подозрительным этот парень…» — думал Дэвид, заводя мотор. Его поражала способность Армина очаровывать всех вокруг на расстоянии километра, а также казалась необычной его выходящая за рамки нормы проницательность, способность видеть людей насквозь, угадывать их желания и чувствовать их настрой. И этот их с Армином разговор о соулмейтах и его сбежавшей жене не выходил у Дэвида из головы весь путь до дома, высившегося на высоком холме. Почти два года назад, в добавок к трагедии, случившейся с его матерью, Дэвид получил еще одну порцию боли. От него ушла его жена Елена. Они не развелись, потому что никто из двоих не подал куда нужно заявление, и фактически все еще оставались мужем и женой. Но Елена уже почти два года жила в Аахене с другим мужчиной. Наверняка уже и работу там нашла. С Дэвидом они периодически переписывались в мессенджере. Точнее, это Дэвид писал ей «Привет, как дела?», а Елена отвечала: «Привет! Все отлично, как у тебя?». Наверное, это было унизительно. Во всяком случае, Дэвид чувствовал себя униженным. Нет, лучше сказать, растоптанным и уничтоженным как личность таким ее поведением. Пытаясь анализировать свое положение, он пришел к выводу, что подсознательно все еще надеется, что Елена одумается и вернется. Что-то внутри него не отпускало ее и жутко болело, ныло, изводило его во сне, тревожило по утрам и вечерам, не давало забыть о ней, постоянно напоминая о том, как он любил ее девять лет назад, когда они познакомились. Он вложил в их отношения, помимо огромного количества времени и денег, всего себя, все свои душевные силы и все самые прекрасные порывы своей тогда еще ничем не отравленной чистой души. Дэвид не просто любил эту женщину. Через нее он любил весь мир, каждую былинку в нем и каждое живое существо. Он посвящал ей стихи, писал музыку, не мог наглядеться. Все его существо, когда Елена оказывалась рядом, воспаряло куда-то в небеса, ввысь, и Дэвид чувствовал себя самым счастливым человеком на планете, боготворя объект своей страсти. Они познакомились зимой, и Елена сказала: «Любовь превращает зиму в лето!», а он ответил: «Она также превратит эту весну в самую прекрасную и яркую весну моей жизни!». Как он был романтичен и наивен! Каким невыносимо счастливым ощущал себя, будучи рядом с ней, первые месяцы их знакомства! Дэвид слушал это ее томное, с особой интонацией произносимое «My dear…», и таял как сливочное масло на солнце, становясь мягким и податливым, потакая прихотям и желаниям Елены. Она исчезла из его жизни внезапно, ничего толком не объяснив. В его отсутствие собрала вещи и ушла, оставив записку, где говорилось, что она полюбила другого и считает их отношения завершенными. А ведь ничто не предвещало… Дэвид силился припомнить что-то из их с Еленой жизни в последние месяцы перед ее уходом, что бы говорило о том, что она планирует побег. Но нет — память подводила. Он не мог вспомнить ничего подобного. Ничего такого, что могло бы свидетельствовать о желании Елены расторгнуть их брак, длившийся почти шесть лет. И вот, Армин снова затронул в нем эти старательно вытесняемые из памяти жуткие воспоминания об уходе Елены. Дэвид не знал, как пережил первые недели и месяцы после того, как она уехала. Он тогда жутко похудел, превратившись почти в скелет, обтянутый костями. Да и сейчас еще не набрал вес, оставаясь болезненно худым. Казалось бы, ситуация постепенно начала выравниваться. Дэвид, по крайней мере внешне, привык к ее отсутствию. Но изнанка этого всего была неприглядной — подсознательно он так и не поверил, что она покинула его навсегда. Он ждал, что Елена вернется. Он по-прежнему любил ее и не желал отпускать, не желал признаться самому себе, что ошибся, что все было зря, все стихи, музыка, клятвы, чувство эйфории, испытываемое рядом с ней. Это просто не могло быть ошибкой! Поэтому Дэвид ждал ее и время от времени писал ей: «Привет, как дела?». И сегодня тоже решил написать. Так взбудоражил и разозлил его разговор о соулмейтах с Армином. Придя домой, Дэвид отключился почти сразу, но проспал опять не больше трех часов. Он постепенно начал терять ощущение времени, но сказал себе, что прикорнет еще ненадолго перед работой. Подкрепившись чаем и печеньем, он открыл мессенджер и долго смотрел на фото Елены в списке чатов. «Elena Böttger» — под этим именем она значилась среди его контактов. Она все еще носила его фамилию, фамилию его отца и деда. «Фрау Бёттгер. Моя жена…» — подумал Дэвид со странным чувством, будто речь шла не о Елене, а о чужой женщине. Он медлил с отправкой очередного сообщения. Что-то мешало ему. Страх, что она не ответит или скажет что-то обидное, не давал ему нажать на кнопку «отправить» на экране старенького смартфона. Елена заговорщически улыбалась с фото в мессенджере. Как если бы хотела сказать: «Ну что же ты? Смелее! Мы же давно знаем друг друга, Дэ! Я не кусаюсь!». И он наконец решился… Она ответила почти сразу. Но Дэвид все равно вздрогнул от неожиданности, когда увидел уведомление на экране телефона. «Все отлично, как твои?» «Нормально. Я хотел спросить, когда мы можем встретиться» «Зачем?» «Обсудить, как нам теперь быть…» «Я не понимаю. Нам нечего обсуждать» «Мы могли бы поговорить о бумагах. Ты не хочешь официально все оформить?» «Меня это не интересует» «Елена, прошу тебя. Нам нужно увидеться и поговорить» «Нет, прости. Ты не понял, меня не интересуют встречи и разговоры. По бумагам с тобой свяжется адвокат Матиаса. Всего хорошего». Дэвид откинулся на спинку стула, глядя на последнее сообщение Елены. Его мелко трясло. Теперь все — он окончательно потерял ее. Это конец… Разумом он уже давно знал, что им больше никогда не быть вместе, но душой, сердцем не мог, несмотря ни на что, принять их окончательный разрыв. К ознобу присоединилось чувство острой тошноты. Вот, почему он не мог есть — его тошнило от мысли о еде и от этой жизни. От жизни без Елены. Самое страшное уже было позади, а сердце все продолжало учащенно биться, все продолжало отчаянно надеяться, что она передумает, что напишет, как она ошиблась, что захочет вернуться. Дэвида буквально разрывало на части. «Я закончу, как безумный неудачник…» — подумал он, поднимаясь на ноги и чувствуя сильное головокружение. Кое-как он доплелся до своей комнаты и рухнул на кровать, проспав тяжелым сном до того часа, когда нужно было собираться на работу. Отец разбудил Дэвида, когда на часах было уже почти десять. Проснувшись и умывшись ледяной водой, Дэвид, не слушая отцовских просьб взять с собой что-нибудь из съестного, сел за руль старого опеля и завел мотор. Он ехал по петлявшей дороге, выжимая из мотора все, на что тот был способен. Только одна мысль билась в голове, словно лесная птица в тесной клетке — «Добраться первым!». Дэвид хотел прибыть на работу раньше Армина. Сейчас это было важно, как никогда прежде. Сердце гулко стучало, в висках пульсировала прилившая к голове кровь. Напряжение достигло предела. Бледный и растрепанный, Дэвид буквально ворвался в стены интерната и сражу же, не останавливаясь, проследовал в помещение, где хранились лекарственные препараты. Руки дрожали, и он никак не мог справиться с этой отвратительной дрожью, когда попытался вставить ключ в замок на двери. Наконец замок щелкнул. Дэвид вбежал внутрь, схватил кластер со шприцом, нашел взглядом коробки с морфином и, вытащив флакон, набрал в выдранный из стерильной упаковки шприц примерно 100 миллиграмм, а затем, хладнокровно стиснув зубы, закатал рукав и ввел содержимое шприца себе в вену на левой руке. «Все! Успел!» — подумал Дэвид, выдохнул и замер посреди комнаты. Где-то на окраине сознания замаячила мысль о том, что надо бы закрыться тут изнутри, но другая мысль, говорившая о пациентах, которым может срочно понадобится какое-нибудь лекарство, не дала первой шанса реализоваться в действие. Через несколько секунд вмиг обессилевший Дэвид опустился на пол и закрыл глаза. Рядом с ним на светло-сером кафеле валялись использованный шприц и стеклянный флакон с раствором морфина.

***

      — Дэвид! Эй! Вот так, вот так, во-о-от! — слышалось сквозь изматывающий шум в ушах. Дэвид понял, что не может открыть глаза. Но при этом он также почти сразу же понял, что все еще жив. Дышалось с трудом. Тошнота, казалось, перешла все мыслимые пределы. Слабость была такой, что не пошевелиться. И все-таки он был жив. «Я буду умирать в страшных мучениях…» — промелькнула мысль. Он ведь специально вколол максимально убойную дозу — 0,1 грамма, убивающую человека за десять минут. Вколол бы и больше, если бы под рукой оказался более емкий шприц. Но, кажется, что-то пошло не так, потому что Дэвид ощущал себя живым и даже почти в сознании, что уж совсем не было характерно для отравившегося морфином. — Так, щас вколем тебе че-нить мочегонного, — послышался снова тот же голос. — Отека легких вроде нет, фуф-ф… — это был вздох облегчения. Тело чувствовалось плохо. Точнее, практически не чувствовалось. Поэтому Дэвид не знал, вкололи ему что-то или нет, а также не мог определить, где находится. Даже глаза открыть не получалось. Зато получилось почувствовать, что на нем надета кислородная маска. — Полежи, сейчас полегчает… — пообещал голос. — Я скоро! Пойду, взгляну на наших постояльцев, и сразу к тебе. Лежи и дыши… Ничего не оставалось, как последовать рекомендации голоса. Дэвид все равно не мог делать ничего другого. Оставив попытки открыть глаза, он сосредоточился на своем дыхании. Оно было учащенным, но стабильным и бесшумным. Он не знал, сколько прошло времени, но в какой-то момент яркий свет потолочных светильников прорезал окутывавшую Дэвида тьму. Вскоре этот бьющий в глаза свет был заслонен склонившимся над ним бледным лицом. Через несколько секунд, когда зрение сфокусировалось на этом лице, стало понятно, что он видел перед собой Армина. — Привет! — сказал тот и улыбнулся уголками рта. Дэвид хотел ответить, но помешала кислородная маска. — Нет! Молчи пока, — предупредил его намерение Армин. — Дыши и молчи… И не волнуйся. Я тебе сто миллиграммов налоксона ввел вовремя. А еще фуросемида немного, чтобы отек легких предотвратить. Теперь все хорошо будет. Подышишь еще пару часов чистым кислородом и на поправку пойдешь… — сказав это, он снова с облегчением вздохнул. «Какого дьявола?!..» — мысленно возмутился Дэвид и тут же отчетливо услышал гром. В следующую секунду за окнами ярко сверкнула молния. В глазах Армина мелькнул испуг. Он поспешил опустить жалюзи и снова вернулся к неподвижно лежавшему на узкой кровати Дэвиду. Громыхания на улице, казалось, усилились. Стихия разбушевалась не на шутку. Послышался шум ливня. — Вовремя я пришел, — сказал он своим приятным баритональным голосом, строго взглянув на Дэвида. — Так что ты лежи и ни о чем не волнуйся. Сказав это, Армин вновь укоризненно посмотрел на Дэвида, который приоткрыл запекшиеся губы и сквозь маску из последних сил прохрипел: — Зачем?.. — Что зачем? — переспросил Армин и заговорил, не дождавшись ответа: — Я тебе сейчас еще налоксона вколю, у него действие короче, чем у морфина… А потом глюкозы дам через капельницу! Точно! И он сорвался с места, как ошпаренный. Дэвид слышал его быстрые движения и думал о том, что этот дуболом неплохо осведомлен о действии лекарств. А когда он увидел, как ловко Армин делает укол и ставит капельницу, то решил, что бредит. Откуда у этого вояки знания и навыки заправской медсестры с приличным опытом работы, если даже сам Дэвид, проработав пять лет в качестве младшего медицинского персонала, не умел толком даже вену на теле пациента найти, не то что поставить капельницу? Кислородную маску с него сняли, когда за окнами уже начало рассветать. Гроза испарилась, дождь закончился и солнце робкими лучами пробивалось сквозь жалюзи. После четырехсот миллилитров глюкозы Дэвид почувствовал, что может говорить, но молчал. — Я нашим постояльцам сказал, что ты простудился, — снова приблизился к нему Армин. — А то они волнуются, спрашивают… Скоро смена приедет… Как самочувствие? — Живой… — чужим голосом угрюмо ответил Дэвид, которому не хотелось смотреть на провозившегося с ним всю смену нового коллегу. — Я рад, — слегка улыбнулся Армин. — Где у тебя ключи от машины? Я тебя домой отвезу. И полежи там дня три-четыре, пока совсем не оклемаешься. А я господину Ханнеру скажу, что за двоих здесь поработаю, идет? Он слегка похлопал сурово посмотревшего на него Дэвида по плечу и подал руку, помогая медленно принять вертикальное положение, сев на кровати. Когда ехали домой, Дэвид показывал дорогу. Армин уверенно вел его Опель по петляющему серпантину среди невысоких холмов и молчал, сосредоточенно глядя перед собой. Дэвид чувствовал себя отвратительно. От качки в авто ему стало совсем плохо. Тошнота усилилась, но поскольку желудок был пуст, никакой рвоты не предвиделось, что само по себе было неплохо. Подъехали к дому. Армин выпрыгнул из опеля и побежал к входной двери. Дэвид наблюдал из машины. Он видел, как Армин что-то быстро сказал появившемуся на пороге его отцу, но сумел уловить только последнюю фразу: «Не волнуйтесь, герр Бёттгер, все будет в полном порядке…». Отец, конечно, разволновался вопреки просьбе Армина, но виду не подал. Вместо этого они на пару с Армином вытащили бывшего не в состоянии волочить ноги Дэвида с переднего сиденья, завели в дом и уложили на кровать в его комнате. — Вот пиво! — вытащив откуда-то бутылку «Carlsberg», комментировал Армин. — Я читал, что оно восстанавливает водно-солевой баланс… Ты, как тошнота схлынет, попей… Он поставил бутылку на прикроватную тумбу. — Окей, — односложно ответил Дэвид. — Я пойду, — попрощался Армин. — Если что, я оставил твоему отцу мой номер и новый флакон налоксона… Держись… — напутствовал он на прощание, прикрывая дверь в комнату, оставляя Дэвида наедине с его невеселыми мыслями неудавшегося самоубийцы.

***

      От стыда и сознания своей ничтожности и беспомощности, Дэвиду хотелось разбить башку об угол стола, но сил на действительно хороший удар, который бы положил конец его мучениям, не было. Поэтому он лишь неподвижно лежал, прикрыв глаза. Осознание того, что Армин Раух этой ночью спас ему жизнь, пришло к Дэвиду далеко не сразу. Отец время от времени заглядывал в комнату, отвлекал, прикладывал руку к его голове, щупал пульс. Раз измерил давление, спросил, что ему приготовить на обед, но Дэвид и слышать не хотел о еде, попросив лишь крепкого сладкого чаю с лимоном. Тошнота постепенно отступала. Теперь и предметы приобрели ясные очертания, и звуки снова стали отчетливыми. Шум в ушах исчез. И Дэвид, хоть и почти против воли, начал размышлять. Он снова думал об Армине. Как невероятно быстро и безошибочно он среагировал! Как четко все сделал! Словно всю жизнь в службе спасения наркозависимых проработал или в инфекционной больнице, в отделении для наркоманов. И теперь получалось, что он, Дэвид Бёттгер, обязан этому вояке своей жизнью… А ведь он, в сущности, ничего о нем не знает, не знает того, благодаря кому он сейчас здесь, в своей комнате, на своей кровати, попивает сладкий черный чай с лимонной кислинкой. Конечно, за свою чертову проклятую жизнь сам Дэвид не дал бы и ломаного гроша, но Армин, похоже, был другого мнения. Он сделал все, чтобы его спасти, и ничего не просил взамен. Даже банального «спасибо». Хотя, кому оно сейчас нужно, это гребаное «спасибо»? Разве что, мертвому вместо припарок. А Дэвид был живой. Дышал, думал и пил свой чертов чай. Ближе к ужину, когда уже стемнело, зазвонил телефон. Дэвид нехотя поднял трубку: — Алло… — промямлил он слабым голосом. — Хэй, Дэ! — раздался в трубке голос Дитмара. — Мне Ханнер сказал сейчас, что ты тоже на больничном! Что стряслось? Тебя этот новенький так достал, что ли? — Привет, Дит… Нет, просто простудился, — соврал Дэвид. — Сам-то как? — Получше, слава Ктулху. Я завтра постараюсь выйти на смену… Может, к тебе заехать? — Не надо, — решительно пресек Дэвид попытку Дитмара проявить себя образцовым коллегой. — Лучше сам сначала выздоровей окончательно… Я оклемаюсь скоро… — Ну, как хочешь… Не болей! И Дитмар повесил трубку. «Значит, он будет этой ночью один на смене… — подумал Дэвид про Армина. — Справится…» Армин справится. Это Дэвид отчего-то просто знал и все. Как не требующую доказательств аксиому про параллельные прямые, которые не пересекаются. Получалось, что Армин уже успел предупредить Ханнера о его недомогании. Только Дэвид подумал о Ханнере, как старенький смартфон снова зазвонил. На экране высветилась фамилия директора по персоналу «Вифлеемского интерната для пожилых». — Алло! — спокойно произнес Дэвид, нажав кнопку «ответить». — Алло! Бёттгер! Ваш коллега, Раух, позвонил мне утром и сказал, что во время вчерашней смены вы почувствовали недомогание, и он был вынужден доставить вас домой. — Да, герр Ханнер, все верно… — слабым голосом подтвердил слова Армина Дэвид. — Вам нужно дозвониться до городской больницы, чтобы они выписали сертификат болезни, — строго сказал Ханнер. — Хорошо, — кивнул Дэвид. — Выздоравливайте! — бросил напоследок собеседник и сбросил вызов. — Спасибо… — произнес Дэвид, откладывая смартфон обратно на тумбу и потянувшись к оставленной Армином бутылке с пивом. Ему почему-то хотелось, чтобы Армин был сейчас здесь. Хотелось говорить с ним. Дэвид даже толком не знал, о чем он скажет, но чувствовал, что это очень важно. Армин так и не сказал ему чего-то очень важного, а нехорошее, тревожное предчувствие начинало сверлить сознание, как древоядный червь поверхность из древесного массива. — Пап! — позвал Дэвид, силясь встать с кровати. Отец тут же прибежал к нему в комнату. — Нет! Лежи! Твой друг сказал, тебе лучше лежать еще пару дней, пока не восстановишь силы, — беспокойно выговаривал он, укладывая Дэвида обратно на кровать. — Тогда дай мне его номер… Он сказал, что оставил тебе… — Да, я записал, — спохватился отец. — Сейчас принесу… Он записал его по старинке, карандашом в своем блокноте. Дэвид сходу набрал набор цифр, и неживой, но приятный женский голос с нотками металла ответил ему, что номера не существует. — Мать твою, Армин! — крикнул Дэвид, готовый швырнуть телефон в стену. Он поймал себя на том, что в глубине души уже знал, что так и будет, что его новый коллега-спаситель дал отцу вымышленный номер. У него, наверное, даже нет мобильника. Во всяком случае, Дэвид ни разу не видел этот предмет в его руках. Армин Раух играл с ними всеми в какую-то странную игру, смысл которой Дэвид никак не мог разгадать. В отчаянии сжав виски, он задержал дыхание. В этот момент ему в голову пришла гениальная мысль — дождаться начала смены и позвонить на стационарный телефон, установленный в комнате для младшего медперсонала. Успокоенный этой блестящей задумкой, Дэвид сделал большой глоток пива из оставленной Армином бутылки, предварительно чокнувшись ею с невидимым собутыльником. Ждать оставалось всего три часа, даже меньше, потому что Армин приходил чуть раньше одиннадцати.

***

      Сердце громыхало в груди Дэвида громче громовых раскатов, слышных в отдалении, когда он, дождавшись одиннадцати, набирал номер «Вифлеемского интерната для пожилых». — Вифлеемский интернат для пожилых, дежурный Раух, добрый вечер, — послышался в трубке спокойный баритон. — Это я! — заговорил Дэвид. — Какого чета ты оставил отцу несуществующий номер?! — Дэвид… Как твое самочувствие?.. — голос Армина слышался растерянным. — Нормально, — отрубил Дэвид. — Ответь мне на вопрос! Кто ты вообще такой?! Зачем приехал сюда?! — Я не думал, что ты захочешь мне звонить… — Да ты чокнутый?! Ты же мне жизнь спас! — перешел на крик Дэвид. — Кому же я должен, по-твоему, звонить?! — Тише, пожалуйста, — спокойно сказал Армин. — Давай ты успокоишься, и я скоро тебе перезвоню. Я тут один сегодня… Дел много… — Ты точно мне перезвонишь? — с сомнением спросил Дэвид. — Точно. Давай номер. На этом их беседа временно завершилась. Конечно, Дэвид понимал, что Армин сейчас должен делать всю полагавшуюся им двоим работу в одиночку. А потому не хотел донимать его, отвлекая от дела. И все же что-то тревожно билось внутри — то ли сердце, то ли душа. Он долго не звонил, но около четырех часов ночи Дэвида вырвала из тяжелой дремы трель мобильника. Мгновенно схватив его и нажав на кнопку «принять», он с тревогой произнес: — Алло! — Это Армин… — послышался спокойный голос с ровным бархатным тембром. — Что ты хотел сказать? — Спасибо, — выдохнув, начал Дэвид. — Спасибо, что перезвонил… И что спас меня вчера… — Не нужно благодарить… Я сделал это, потому что должен был. Кроме меня тебе некому было помочь… — А кто сказал тебе, что мне нужна помощь? Я не просил… Не хотел… — Ты хочешь сказать, что не хотел, чтобы я тебя вытаскивал? — спросил Армин. — Я не об этом… — Дэвид понял, что не может подобрать слов, но все же попытался: — Я про другое, про нее и соулмейтов. И про тебя… — Прости… — голос Армина дрогнул. — Прости меня, это из-за меня ты чуть… Я напомнил тебе про нее… — Нет, я бы рано или поздно все равно попытался бы это сделать. Поверь, ты ни причем. Я хочу знать, как ты догадался про нее… — Я почувствовал… Я умею чувствовать такое. В их разговор вклинился громовой раскат. Дэвид заметил, как в ночной темноте сверкнула молния. «Опять гроза…» — пронеслось в голове. Он спросил: — Ты почувствовал, что я потерял дорогого мне человека? — Нет, я почувствовал, что ты потерял себя. Ты искал и не нашел. Не узнал… — Говори, пожалуйста, яснее… — Ты искал соулмейта, — пояснил Армин. — И ты правильно выбрал направление. Надо искать в России. Она там. Этот разговор был похож на диалог из артхаусных фильмов. У Дэвида сложилось впечатление, что он слышит голос кого-то, говорившего с ним издалека, словно из какой-то глубокой пучины или пропасти. Была ночь. На улице гремел гром, бушевала гроза, шел ливень. А он сидел у себя на кровати и говорил со спасшим его от смерти незнакомцем о родственных душах. — Мой соулмейт в России? — спросил прямо Дэвид, решив принять правила навязанной Армином странной игры. — Да, — коротко ответил тот. — И я понимаю, почему ты ошибся тогда… — Почему? Расскажи мне… — Ты был очень молод и неопытен. Ты верил в мистицизм, в судьбу и во всякий оккультный бред, — спокойным, уверенным тоном заговорил Армин. — И он привел тебя туда, где твой дед строил железную дорогу… И там ты увидел ее… И услышал «My dear…» — Что? — прошептал мгновенно севшим голосом Дэвид, у которого от безотчетного страха прошел мороз по коже. — Как?.. — Просто знай, — словно не расслышав его, продолжал Армин. — Знай и помни, что твой дед и ты — разные люди. И судьбы у вас разные. Там, где был он, тебе не место. Твое место здесь, рядом с пациентами. — А соулмейт? — спросил Дэвид дрожащим голосом. — Ты ее не узнал, — тихо сказал Армин. — Встретил, но не узнал и оттолкнул. — Но ты знаешь, где она? Где я ее встретил? — допытывался Дэвид. — Знаю, — утвердительно ответил Армин. — Но ты сам должен найти ее. И почувствовать… — Я не умею! Я… — Все получится, будь спокоен, — заверил его коллега. — А сейчас мне пора… — Погоди! Кто ты? Откуда ты узнал про деда и Алтай? — упавшим голосом спросил Дэвид, чувствуя, что ответа он не получит. — Я и так сказал больше, чем должен был, — голос Армина прозвучал отчетливо, но негромко. — Прощай, Дэвид. И помни — родная душа вовсе не главное. Главное — обрести и познать себя. Сказав это, он, должно быть, повесил трубку. Под мерные короткие гудки, Дэвид сидел, сжавшись на кровати, слушая громовые раскаты и глядя на вспышки молний за окном, ослепительно освещавших на долю секунды беспорядок, царивший в комнате. Он думал о том, что сказал Армин про Елену. Да, собственно, ничего не сказал, кроме того, что Дэвид из-за молодости, наивности и неопытности ошибся в ней. Ошибся с выбором соулмейта, найти которого мечтал с детства. Елена не была его родственной душой. Он нашел ее в Барнауле, куда приехал в рамках большого тура по России. Дэвид хотел увидеть город, в котором его дед, Петер Бёттгер, провел пять лет, трудясь простым рабочим на Алтайской железной дороге. Точнее, он не был простым рабочим. Петер был заключенным, лагерником. Военнопленным, осужденным за военные преступления. Он мало говорил о годах, проведенных в плену. Но даже те скудные сведения, которые Дэвиду удалось получить, впечатлили его настолько, что сразу же по окончание учебы в высшей школе он пожелал отправиться, что называется, «по дедовским местам», увидеть холодные просторы Сибири. И вот, прибыв в Барнаул в возрасте двадцати двух лет, Дэвид встретил ее. Елене было девятнадцать. Она училась в педагогической академии, гордо именуя это «университетом», держалась раскованно, несмотря на свой плохой английский, много улыбалась и сразу же заговорила о чувствах. Немки редко говорят о чувствах. А тут такое! Любовь! Красивая, стройная, звонкоголосая и статная Елена, с роскошными волосами цвета золотистого меда, говорит о любви ему, простому, стеснительному, романтичному и всегда мечтавшему отыскать родственную душу парню. Дэвид тогда подумал — «Это судьба!». Он встретил свою судьбу там, где дед мучился и казнился, вынужденный жить в неволе, мерзнуть, голодать и тяжело работать. После его возвращения в Германию они с Еленой переписывались. Что тут началось! Это было настоящее любовное помешательство! Дэвид парил в облаках, буквально задыхаясь от счастья. Елена казалась ему идеалом женщины, сравнимым, разве что, с прекрасными дамами, воспеваемыми в древних балладах и изображенными на картинах Фрэнка Дикси и Джона Уотерхауса. Он никогда не называл ее «Ленни», как назвал бы немку. Нет, она всегда была «Елена». Елена Троянская, безжалостная красавица, le belle dame sans merci… Через три года, как только Елена окончила свой Алтайский университет, Дэвид приехал за ней и увез в землю Северный Рейн-Вестфалия, в родной Штольберг. Там они в спешке зарегистрировали брак в местной мэрии, как только получили все необходимые бумаги и разрешения из российского посольства. Елена стала фрау Бёттгер, а Дэвид — самым счастливым мужчиной на планете. Она по-прежнему красиво и гордо выгибала шею и очаровательно улыбалась, игриво глядя на него, словно говоря: «Видишь? Теперь мы навсегда вместе, как и мечтали! Я — твоя жена, и впереди нас ждут годы счастливой жизни…». Ей нравился старый город, Бург Штольберг, с его замком, средневековыми башнями, мощеными улицами, каменными мостами, старыми домами. Ей нравились окрестные леса, по которым они гуляли часами, беседуя обо всем на свете. Елена быстро схватывала, делая успехи как в английском, так и в немецком. И Дэвид по-прежнему боготворил ее. Но вскоре начал замечать, как она с завистью посматривает на роскошные авто и дорогие сумки местных девушек. Елена хотела все это тоже — дорогие украшения, дорогие рестораны, огромные букеты красных роз, автомобили представительского класса, салоны красоты, фешенебельные отели с сауной, бассейном и турецкой баней. Она хотела красивой жизни, жаждала наслаждаться шоппингом, изысканными винами и коктейлями, ходить в оперу, кататься на лошадях, загорать на итальянских и испанских пляжах. А Дэвид, с его зарплатой санитара, не мог дать ей того, чего она, несомненно, заслуживала. Раньше Дэвид не связывал побег Елены в Аахен с получением немецкого гражданства. Но теперь как-то само связалось. Она ушла от него через месяц после получения на руки всех подтверждающих ее новый статус гражданки Германии бумаг.

***

      Незаметно для себя самого, укачанный, изможденный невеселыми воспоминаниями и мыслями, Дэвид уснул под утро. Около половины девятого его разбудил телефонный звонок. Звонил Руди Хофманн. — Алло, — спросонья выдохнул в трубку Дэвид. — Привет, Бёттгер! Как ты? У нас тут такое дело… — он замялся. — Какое? Что случилось? Сердце Дэвида пропустило удар, а потом принялось колотиться как бешеное. — Армин исчез… — с грустью протянул Руди. — Мы с Сабин его обыскались утром… Ты не знаешь случайно, где он может быть? — Исчез? — переспросил Дэвид и горько вздохнул. — Да! Представляешь? Я спросил пациентов — он был сегодня ночью с ними, говорил, дал лекарства. Его все старики помнят, даже те, у кого деменция. Странное дело… Я пришел — все блестит, полы чистые, толчки и раковины сияют, оборудование перемыто и на местах. Из лекарств, правда, кажется, чего-то не хватает. Но вряд ли это связано с его исчезновением… — Слушай, а откуда ты его знаешь? — спросил Дэвид. — Как вы с Сабин с ним познакомились? — Он наш сосед, — ответил Руди. — Поселился в старом доме Мейеров… Точно! Сейчас Сабин попрошу туда сходить, проверить, вдруг он дома! — Подожди… — начал было Дэвид, но Руди уже сбросил вызов. Армин исчез. В глубине души Дэвид ожидал этого. Ведь тот попрощался с ним, дал последнее напутствие и был таков. Испарился, словно грозовое облако с горизонта. Дэвиду хотелось, чтобы Армин остался, чтобы можно было говорить с ним и разузнать что-то о нем самом и о том, что ему известно. Ведь, по сути, он так и не узнал, кем был прозванный им в начале их знакомства «Капитаном Америкой» человек. Да и человек ли?.. На этот вопрос у Дэвида не было однозначного ответа. Выйдя через два дня на работу вместе с Дитмаром, он узнал от Руди, а затем и от господина Ханнера, что Армина так и не нашли. Никто не видел его. Никто не знает, куда он мог уйти или уехать. Старый дом Мейеров, до которого его подвозила сердобольная Сабин, оказался намертво заколочен и выглядел заброшенным как снаружи, так и изнутри. Было понятно, что никто не мог обитать там. Никаких следов, указывавших на то, что эти четыре дня там кто-то жил, после взлома полицией входной двери, обнаружено не было. Ни телефона, ни контактов родственников, ни соцсетей, ни предыдущих адресов проживания. Казалось, Армин Раух растаял как дым, не оставив после себя никаких следов, ни зацепок относительно того, где его искать. Ханнер сделал последнюю попытку что-то найти, связавшись с командиром подразделения специального назначения Бундесвера, дислоцированного на территории Болгарии, где, согласно предоставленным им документам, служил Армин. Там ему ожидаемо сказали, что вся информация о бойцах и ветеранах подразделения засекречена и является государственной тайной. Вот и Армин являлся тайной. Дэвид думал, что он, возможно, знал об этом парне больше других. Знал или просто «чувствовал», как говорил сам Армин. А еще он чувствовал, что так никогда и не разгадает до конца эту тайну. Оставшаяся половина лета выдалась засушливой в земле Северный Рейн-Вестфалия. Редко моросил теплый дождь, после которого на небе сразу появлялось солнце. Гроз не было, словно кто-то отменил их приказом свыше. И Дэвид подозревал, что это как-то связано с Армином. Ему хотелось услышать шум проливного дождя за окном и грозные раскаты грома. Вдруг он сможет различить среди звуков стихии бархатный спокойный баритон, а во время вспышки молнии разглядеть в коридоре силуэт высокой атлетичной фигуры «Капитана Америки»? Часто вспоминая о нем, Дэвид постепенно начал приходить в себя. Стал гулять по окрестным лесам и паркам, чаще бывать в центре, снова потихоньку принялся готовить, как делал это раньше, до знакомства с бывшей женой, полюбил слушать сразу после пробуждения, для поднятия настроения, вальсы Штрауса. Он стал внимательней относиться к своим подопечным пациентам, вспоминая, как Армин с легкостью находил подход к любому из них, стараясь брать с него пример. И вскоре его работа перестала казаться ему повинностью и вынужденной мерой. Дэвид поймал себя на том, что стал получать удовольствие от заботы о стариках, от осознания важности своей роли в их жизнях. Вопрос с бумагами о разводе быстро решился благодаря расторопности адвоката нового парня Елены. Дэвид поразился сам себе, когда пришел на подписание спокойный как будда. Он формально кивнул адвокату, твердой рукой поставил подписи и вышел из мэрии, ни на кого не глядя и не оглядываясь. Больше Елена не владела его мыслями и сердцем. Дэвид словно перерос это страдание, переболел им, как переболевают ветрянкой, чтобы уже никогда не заразиться и навсегда забыть о ней. А вот об Армине забыть не получалось. Точнее, о его словах насчет родственной души. И Дэвид, переключившись в языковом приложении с изучения японского на русский, стал откладывать деньги на новое путешествие в Россию.