Я бегу домой

      Когда Се Лянь поскользнулся на замерзшей луже, его последняя нервная клетка лопнула.              Это канун рождества. Один из самых суетных периодов года. Под звук бубенцов вокруг пляшут улыбки в танце со звонким смехом, из каждого чайника звучат классические мелодии и заезженные попсовые песни подборки «Christmas day», а люди снуют туда-сюда парами и компаниями. Некоторые, как Се Лянь, с кучей разноцветных крафтовых пакетов, в последний момент бегают по магазинам в поисках подарков.       Се Ляня поздно отпустили с работы. Офисная жизнь бурлит под конец года, и сегодня был крайний день, когда всё нужно было закончить, чтобы с миром уйти на праздничные выходные. Его загоняли по семи кругам налоговой бюрократии, прокатили по дедлайнам дизайн отдела, а сверху присыпали правками к последним макетам для рекламной кампании на грядущий год. После ему позвонили из магазина, где он заказал рождественский подарок для своего любимого — его попросили поторопиться и забрать заказ, так как сегодня сокращенный день. Далее нужно было забрать подарки для лучших друзей, успеть купить символический презент коллегам и корм коту, без которого тот выест из Се Ляня за праздники всю душу.       И вот, мы здесь. Се Лянь растянулся на льду перед зоомагазином, окруженный десятком своих пакетов. С черного неба на него падают крупные хлопья снега, а люди вокруг начали шептаться — не отбил ли юноша голову.       У Се Ляня внутри привычный штиль. Все неудачные обстоятельства жизни он спускает в глубокий колодец с гравировкой «так должно быть», но это не избавляет его от усталости и уныния. Если бы можно было закрыть глаза и очутиться в квартире, где под боком ютится кот, с кухни плывёт дорожка с запахом имбиря и кардамона, а на лбу у него сразу бы запечатлели теплый, невесомый поцелуй.       — Молодой человек, вам помощь не нужна?       Теплая вуаль рассеивается, и в легкие снова ударяет колкий мороз. Аромат дома ускользает из груди, Се Лянь открывает глаза и смотрит на хмурого пожилого мужчину перед собой. На лице Се Ляня растягивается вежливая добрая улыбка:       — Спасибо, я в порядке.       Се Лянь принимает сухую ладонь незнакомца, чтобы встать, собирает свои пакеты и внимательно осматривается, чтобы все было на месте. Он пускается дальше быстрым шагом, забывая, как упал пару минут назад. Шлейф ароматной фантазии все ещё щекочет ноздри, заставляя ускорить шаг — ему так хочется туда, к нему.       В особенно тяжелые дни на Се Ляня нападают воспоминания, в которых он скитается по друзьям и съемным комнатам. Каждый праздник он смотрел за чужим счастьем и искренне ждал, когда сможет ощутить своё. Каждый сезон в новом месте, где стены могли быть обшарпаны или выкрашены в нейтральный цвет. Каждое новое лето на очередной подработке. На рождество у него была еловая ветка, покупное имбирное печенье, коробка бенгальских огней и сезонная тоска.       Именно в эти тяжелые дни он как никогда торопится в то место, о котором мечтал. Он торопится домой. В место, которое стало для него домом и к человеку, который стал его лицом.       Се Лянь распахивает дверь красный, запыхавшийся от почти бега и ощущает его — тот самый запах. Пряный и сладкий, запах пряников и имбирного печенья, которое они пекли вчера ночью. Появился тонкий винный аромат — Хуа Чен варит глинтвейн. Себе на красном вине, и на белом для Се Ляня.       — Мр!       Эмин выбегает из комнаты и с тракторным мурчанием бросается Се Ляню в ноги, бодается, жмуря свой единственный глаз. Се Лянь выпускает из рук пакеты и садится прямо на коврик в коридоре, носом зарывается в черную мягкую шерсть, наглаживает кота по спине и за ушами, едва не заваливаясь назад, чтобы эта черная тушка придавила его и замурчала до смерти.       — ГэГэ, ты его балуешь.       Се Лянь поднимает глаза. Высокая статная фигура Хуа Чена совсем не теряет свою харизму в этом нежном желтом фартуке с подсолнухами. Маллет на затылке в корице, а черная челка прибрана невидимкой, открывая обычно спрятанный мутный глаз. Се Лянь улыбается ему, как дурной, пока чувства изнутри грозятся лопнуть, подобно воздушному шару, и затопить коридор.       Он так сильно бежал домой, что теперь сгорает от счастья.       — Сань Лан, я так скучал по тебе, — лепечет Се Лянь, отдышавшись.       На секунду по лицу Хуа Чена проскальзывает замешательство, но оно уступает место ласковой улыбке и нежности. Хуа Чен присаживается на корточки и стягивает с Се Ляня шапку и шарф, кладет их на прихожую тумбу.       — Гэгэ так бежал, чтобы увидеть меня? — елейно спрашивает он, беря красные щеки Се Ляня в свои руки, гладит их большими пальцами. — Будешь обнимать только Эмина? Меня?       Се Лянь наклоняет голову на бок, будто сам стал котом, и ластится о теплые ладони Хуа Чена. От него пахнет пряностями, вином и выпечкой. Се Лянь поднимается с пола вместе с ним и крепко обнимает, прижимая к себе руками. Холодным носом он тычется в пульс на шее Хуа Чена, набирает полные легкие ватного тепла и чувствует, как снова хочет жить.       — Гэгэ нужно переодеться, — говорит Хуа Чен, гладя его спину поверх взмокшего свитера. — Подготовить ванную?       — Нет, я сам, — Се Лянь отлипает от него, оставляя на шее кроткий поцелуй, — подготовь себя для долгих объятий. Хочу лежать на диване и ничего не делать.       — Как Гэгэ скажет.       Когда Се Лянь выходит из душа, на кофейном столике уже стоит два маленьких графина с глинтвейном, тарелка с печеньем и две кружки какао, на одной из которых красуется огромная гора маршмеллоу — это кружка Хуа Чена.       Хуа Чен уже лежит на широком диване в пледе, раскрывая полосатую ткань для Се Ляня, но хмурится.       — Гэгэ не надел носки.       — Ой, — Се Лянь рассматривает свои босые ноги в открытых тапочках, и неловко чешет затылок, — забыл.       — Садись тут.       Хуа Чен уходит в комнату и возвращается с шерстяными красными носками, такими же уродливыми и рождественскими, в каких ходит сам. Он присаживается перед Се Лянем и бережно берет его ноги по одной, одевая в теплую ткань. Каждый раз Се Лянь не может привыкнуть к тому, как мягко пальцы Хуа Чена касаются его в тех участках кожи, которые никто прежде не трогал.       Хуа Чен всегда обращался с ним, будто с сокровищем. Будит по утрам щекотным шепотом, аккуратно обрабатывает порезы на пальцах или в порыве нежности целует ступню Се Ляня, сидящего на кровати напротив.       «Гэгэ мой самый ценный подарок, я хочу его беречь», — так однажды сказал сам Хуа Чен, чем загнал Се Ляня в краску на ближайшие два часа.       Когда Хуа Чен присаживается рядом, Се Лянь тут же придвигается к нему и валит на диван, укрывая их обоих пледом. У него под ухом равномерный стук чужого сердца, уже ставший родным, во влажных волосах оказываются длинные пальцы, распускающие короткий хвостик на затылке Се Ляня. Хуа Чен подтягивает его выше за плечи, укладывая прямо под своим подбородком, и ненадолго задерживается губами у Се Ляня на макушке.       Се Лянь жмурится от удовольствия, тепло пронизывает его до костей. Он впитывает в себя ласковые прикосновения, невесомые поцелуи до самых мурашек, будто кто-то щекочет все его тело перьями. Се Лянь купается в это заботе, плещется, как в море, и знает, что точно таким же морем стал сам для кого-то другого.       Се Лянь чувствует, как сильнее бьется чужое сердце, как глубоко Хуа Чен вдыхает запах его волос, как расслабляются его плечи и теряют напряжение мышцы, по которым Се Лянь ведет кончиками пальцев. В такие минуты Се Лянь на физическом уровне чувствует, как цепко лианами его обвивает любовь.       — Гэгэ, с возвращением домой.       Се Лянь снова втягивает носом глубокий аромат чужой шеи и улыбается — корица всё еще на волосах Хуа Чена. Такой его дом: ласковый, как морские волны, пахнет благовониями и выпечкой, мурлычет по кошачьим и обнимает, защищая от всего мира.       Подняв голову, Се Лянь на пару секунд прижимается губами к его губам, проговаривая.       — Я дома.       Последняя нервная клетка доживала своё, когда Эмин вдруг прыгнул на стол и опрокинул графин с глинтвейном.