Рамён в синей упаковке

– Юнги, я здесь! – Хосок машет активно рукой, будто его можно не заметить. Хосок в яркой жёлтой куртке, расшитых пайетками и нашивками штанах и любимых кроссовках с бусинками, нанизанными на шнурки. Хосок к слову заметен даже без всей яркости, вылитой на него. Люди проходят мимо него, и Чон будто та самая яркая радуга среди тёмного тёмного неба после дождя. Юнги, кажется, даже ощущает этот запах дождя в атмосфере, хотя в такое время года скорее пойдёт снег, чем дождь. Хосок идёт медленным шагом, изредка поглядывая под ноги будто пересчитывая шаги. Юнги кладёт телефон в пальто, утыкается носом в высокий воротник и пытается ускорить шаг. Хосок идёт развалистым шагом, иногда останавливаясь. – Привет, детка, – тихо приветствует старший, утыкаясь носом в шею и вдыхая острый запах своего парня. Хосок пахнет домом как бы банально это не могло звучать. Это тот самый запах, ассоциирующийся с счастьем, добротой, домом и самой прекрасной семьёй. – Хён-и, ты душишь меня, – тихо пищит Хосок, пытаясь взглянуть из-под тонкого собственного шарфа и случайно задевшего его воротника Юнги. – Извини, – Юнги отстраняется, улыбаясь самой мягкой улыбкой, которую только можно сыскать на свете, и Хосок буквально млеет и тает, – И тебе привет. – Юнги, нет! – Чон немного отстраняется неохотно, отрывая руки парня от своего живота. Это неловко. Особенно в местах столь многолюдных. Для Хосока это ненормально. Прогулки детей с родителями в парке – да, милые парочки – абсолютно да, милые разговоры с беременными и умиления – однозначно да. Но нет, когда это всё касается его. Их жизнь, привычки, увлечения, милости это всё только для них, – Здесь люди! Юнги на это лишь пожимает плечами, привык уже. Да, и ничего нельзя сказать, что после новости о пополнении они поменяются местами. Теперь Мин хочет запечатлеть каждый шаг, теперь это он инициатор прогулок, да что тут говорить, если даже смеётся теперь он как Хосок, как бы жутко это ни звучало. Чону не до смеха, если честно. Всё это хочется хранить около себя в самом потайном формате, если они на людях. – Зайдём в магазин? – тихо интересуется Хосок, пока они преодолевает несколько метров парка и выходят на финишную прямую к светофору, от которого до дома буквально десяток минут ходьбы. – Иди домой, я схожу, – Юнги, зачесав волосы назад, смотрит по сторонам на блуждающие огоньки фонарей и проходящих мимо людей, какую-то кошку около лавки. – Я тоже хочу. Тем более ты не знаешь, чего я хочу. – Возможно, знаю с вероятностью в восемьдесят процентов. У тебя выработанные хотелки в определённое время суток. – Ну и ладно. – Проводить до дома? – Нет! – хныкающе тянет парень, вскидывая голову вверх, – Ты не можешь так поступить, – Юнги смотрит на него взглядом, напоминающий что-то по типу «Да ну? Правда что ли?» – Смотри, – Хосок подтягивает повыше штанину, чтобы оголить часть кроссовка, – Я как бы сам завязал шнурки. Заметь, без твоей помощи! Есть вопросы по поводу моей недееспособности? – Ладно. Мы идём. Хосок ликующе восторженно что-то говорит громче чем обычно, а у Юнги захватывает дыхание от такого радостного голоса и ноток веселья в переливистом смехе. Когда пара светофоров преодолены, а вдали виднеется супермаркет, Хосок тянет Юнги за рукав пальто, вынуждая откинуться назад, чуть ли не падая. – Я очень дееспособный! Знаешь, как бы очень-очень! Ну, под этим можно также употребить «крайне», а возможно даже «чересчур» – и Юнги знает, что в такие моменты торопить, перебивать, шутить, злиться, кричать, психовать и вообще любые нежелательные эмоции не проявлять. Знает, проходил пару месяцев назад, ещё на этапе развития не только больше похожего на головастика, чем на человека, ребёнка, но и опрометчивых мыслей в голове Хосока, — Но шнурки я не завязал. Но! – он вскидывает палец вверх, опровергая все теории заговора против него, тёмные истории и нежелательные воспоминания, будто не говорит про... кроссовки? – Мой сверхзатратный труд нельзя обесценить. Как бы мне пришлось разместиться чуть ли не по горизонтали в прихожей, пришлось тянуть шнурки, бороться с полусферой на мне, чтобы запихнуть их в кроссовки, так что нельзя сказать, что я не завязал. – Ага. Это всё? – Обидная реакция. Прощу, если приклонишь колено и поможешь закончить начатую миссию. Юнги правда так и делает. Для них теперь это не в новинку, но некоторые реагирует довольно странно и не положительно. Перед тем как встать, секундное мышление поражает его голову, и прежде чем Хосок потянет его вверх, он аккуратно целует круглый живот. Точнее сказать, куртку, которая обнимает этот живот. – Ай, балбес! Прекрати так делать! Они ходят по магазину уже через минуту, Юнги катит тележку, идя медленным осторожным шагом, таким как обычно он привык, Хосок же ещё немного чувствует себя не в своей тарелке, когда проявляет прежнюю расторопность, отчего голова начинает чуточку кружится. Около каждого стеллажа с продуктами будь то нужная или ненужная вещь осуществляется непреднамеренная остановка. Тормозит Чон, зачем-то рассматривая сроки годности на бутылочках и банках, Юнги же останавливается будто на каком-то спасательном тормозе, больше чувствуя, чем видя. Им действительно это не нужно, но Хосок с важным видом складывает в тележку банки и пакетики. — О, и ты видел где-то мой рамён? — он оборачивается с нахмуренным лицом, что совершенно потрясающе и очаровательно, как он хочет казаться устрашающим. Второй же ничего такого не говорит, лишь указывает путь к стеллажу. На этот раз Юнги не знает, какой именно его рамён. Было время когда он приносил рамён определённой марки в определённое время, но через две недели эти предпочтения и вкусы ему надоели и показались скучными, поэтому теперь Юнги отправляли за совсем другим. Когда все марки были перепробованы, хотя Мин не знает чем может отличаться буквально лапша с одинаковым набором приправ, кроме как яркой упаковки, Хосок даже коллекционирует. Когда на полке не осталось неиспрбованной лапши, тот принёс что-то из продегустированного ранее, за что получил истерику, проклятие и так далее. Поэтому риск больше не испытывает. В этой паре он под запретом. Юнги правда интересно, что он выберет на этот раз, кажется, даже продавцы магазина ему сочувствуют, потому что тот стал завсегдатеем. — Возьмём этот, — Хосок хватает яркий красный пакетик с нарисованной причудливой курицей, — Кажется, такой я ещё не ел. — Буквально три недели назад, нет? — Юнги упирается запястьями в ручки тележки, опираясь почти что всем корпусом тела. — Упаковка была синяя, такой не ел, — просто отвечает тот, шаркая дальше, выходя прямо к кассе. Есть, финишная прямая. — Отличаются только упаковки, детка. — Ладно, у меня не было такой упаковки, ты доволен? Юнги вообще не знает, каким образом он должен быть доволен или нет. Он даже рамён в своей жизни есть не предпочитает. Но наблюдать за таким пыхтящим парнем было просто словно три раза подпрыгнуть до солнца и обратно. Каждый раз Юнги наблюдал за резкими приливами самостоятельности и некого чувства «я-сделаю-всё-сам». Но он упускает момент, когда здоровается с кассиром, мило улыбается, а дальше кидает взгляд на Хосока, но буквально через минуту ловит непонятный отстранённый взгляд. Возможно, он что-то перехотел? — Что не так, детка? — Чон не отвечает, продолжая пялиться на улыбающегося кассира, — Извините? — А, да. В нашей торговой сети проходит акция, поэтому Вы можете получить двадцатипроцентную скидку на все товары торговой марки нашей сети! Возьмите, — Юнги тянется за карточкой, засовывая в карман пиджака и подталкивая заступорящегося Хосока вперёд, пока по ленте катятся продукты. — Спасибо, — лишь мило кивает Юнги, — Я сам, Хосок-и. Остальная часть нахождения в супермаркете проходит как-то спонтанно: Юнги просто скидывает все продукты в огромные чёрные пакеты с небольшим торговым значком в верхнем углу, практически таща за собой Хосока. Он вообще моргал за всё время? — Что случилось? Юнги умеет выводить из такого транса своего парня просто обычными словами, будто расколдывая. Такое происходит часто, но это не длится больше одной или двух минут как правило. На улице холодает неприятно, растирая морозец по коже, щипая за шею и открытые участки рук. Хосок же дышит, посапывая в шарф, нахмуренный. — Хосок-и? — Мин замедляет темп своего шага лишь для того, чтобы поставить пакеты, из которых выкатывается яблоко, и смотрит прямо в глаза напротив. — Меня назвали молодым родителем и спросили о сроке, — он шепчет так тихо, будто боится, что его застанут врасплох от этих слов. — Ну, такое часто случается. Или что? Возможно, ты немного забыл о важной детали, что мы действительно будущие родители, правда не такие уж молодые, но факт. Ты выглядишь чудесно. — Да, хён, но..— Хосок пару раз открывает и закрывает рот, пытаясь сформулировать из каши в голове стоящую мысль, но ничего не выходит. В голове лишь стыд, — Как стыдно! — Что? — Так стыдно, хён! Я нагрубил кассиру! Это вышло не специально, так ужасно! — Хосок утыкается в ладони, тихо простонав и полыхая красными щеками, — Я так не хотел. — Всё в порядке, детка, такое случается. Это было из-за неожиданности, в следующий раз такого не повторится, да? — Чон тихо кивает головой, — Идём домой, уже поздно, — Юнги говорит, но с места не сдвигается, пока в его плечо утыкаются носом, пуская слёзы на пиджак. — Хён? — Юнги как-то не совсем заинтересованно мычит, но второй знает, что тот буквально живёт мыслями о нём, поэтому не накручивает, — Я должен сходить и извиниться. — Давай сделаем это в следующий раз, хорошо? — О, нет, Юнги! Ты не понимаешь! Вдруг, — он опускается на корточки, поднимая выпавшее яблоко, пока Юнги растерянно присаживается рядом, — Вдруг кто-то видел, как я кричал и подумал, что я чем-то недоволен? — Технически ты так и сделал. — Но нет, вдруг его накажут за это? Руководство в магазинах такое суровое, ты не представляешь, — Юнги кивает, он понял, что на всё нужно кивать, если ситуация критична или выходит из-под контроля. Хосок, возможно, думает, что один ходил на всякие подработки, — Я должен сходить. — Детка, идём домой, — Хосок качает головой, поднимаясь и выпрямляясь, отчего неприятно хрустит колено, — Хорошо, идея. Идём домой, — Чон, кажется, хочет возразить, — А после я схожу и извинюсь. Хосок смотрит на него недоверчиво, но соглашается через пару минут, косится взглядом будто Юнги ему пылесос пытается втюхать в выходной день прямо на пороге его дома. — Хорошо. Тогда возьмёшь ещё креветок?

***

Чон Хосок не помнит, когда паниковал в последний раз. Ну, действительно по причине, а не из-за прошлой глупости с недопониманием. Возможно, сейчас лучший момент распереживаться, но никаких эмоций не хватает, потому что его состояние напоминает всмятку об асфальт, правда. Хосок вытирает ладонью заплаканные глаза, смотря на согнутые ноги, на которые падают капля за каплей солёных слёз. Ему хочется к Юнги. Не смотря на то, что главным девизом Мин Юнги по отношению к Хосоку было: «Звони в любое время дня и ночи». Сегодня состоялся удивительно задорный разговор, отчего он считает, что карма существует. Речь зашла о токсикозе и всех неприятных вещах, от которых Хосок отмахнулся, доедая хлеб с маслом. Так вот сейчас он отменяет все свои слова, просит у всех людей, которых обидел извинения, а ещё обязывается участвовать в благотворительности и субботниках в первых рядах, только не чувствовать это снова. Это неприятное ощущение вывернутого организма, от чего хочется посмотреть в зеркало и убедиться, правда ли всё хорошо? Он планировал посмотреть идеи для будущей детской, но желудок решил по-другому, поэтому на протяжении второго часа он мог советоваться только с унитазом, его лучшим другом на данный момент. Это ощущается так плохо, что, кажется, время замедляется в сто раз, проплывая настолько медленно, насколько возможно вообще. Хосок уже жалеет в десятитысячный раз о том, что съел этот бутерброд с маслом. Через полтора часа лихорадка немного спадает, а тошнота великодушно позволяет ему чуточку отдышаться и почувствовать хороший момент, освежая рассудок. Он разваливается на их совместной кровати, подгибая под себя ноги, потому что это единственное, что успокаивало его в детстве от тошноты. Обычно папа предлагал ему сладкий чай с лимоном и долго гладил по пушистым волосам, пока тот не засыпал. Так и происходит буквально через пару минут, когда Чон соприкасается головой с подушкой, чувствуя себя немного лучше. Непонятно сколько проходит времени, но его будит пробегающая по щекам рука, что приятно поглаживает, успокаивая. Сейчас такой период, что от каждого шороха его сон улетучивается. Но он чувствует себя отдохнувшим. — Юни, — тихо шепчет тот, но во рту пересохло ужасно и противный привкус мешает говорить, — Ты вернулся. — Да, Хосок-и, я дома. Почему ты не позвонил мне? — Юнги сжимает тёмные волосы в руках, но нежно, еле ощутимо, пока второй перебирается к нему на колени и впервые легко вздыхает, чувствуя себя в безопасности. — Не хочу отвлекать тебя. И Хосок чувствует чудесный самый прекрасный аромат из всех существующих на земле, потому что он успокаивает так быстро и безоговорочно, что уснуть хочется прямо сейчас, наплевав на всё. — Я волнуюсь за вас, Хосок, — Чон немного вздыхает, потому что это «За вас» ещё непривычно звучит, не укладывается в голове и возможно сейчас он может подумать, что всё прошедшее пару часов назад всего лишь сон, — Это не только о тебе, детка. Ты не один, хорошо? Я всегда здесь, я всегда с тобой, чтобы не произошло. — Хён, — Хосок еле протягивает злосчастные буквы и это кажется самым трудоёмким процессом в мире на данный момент. — Я обязан тебя защитить, я хочу этого. И просто, чтобы ты понимал, хочу, когда тебе хорошо или плохо, быть с тобой рядом. В любое время, Хосок, я очень серьёзен, — Юнги натягивает на них одеяло, продолжая раскачиваться, будто убаюкивая туда-сюда, — Тебе становится плохо ночью, ты будишь меня, и мы решаем вместе. Даже если я помочь не могу ровным счётом ничем, хотя это маловероятно, — Хосок немного смеётся, и от этого у Юнги сдавливает сердце. У него слипшиеся волосы и зарёванное лицо с почти невидимыми в тёмной комнате полосами по щекам от слёз, но эта улыбка стоит всего мира. Это та причина, из-за которой Юнги проклинал студенческие годы. Эта улыбка стоит того, чтобы в прошлом он не спал, вызубривая конспект перед экзаменом, она стоит каждой потраченной минуты. И Юнги так благодарен, что образумился и не решил на четвёртом курсе уйти, — Всё плохое становится хорошим рядом с тобой. — Это слишком сладко, хён.

***

— Отвезу тебя на классной машине, не будь таким упёртым! — Юнги, но я хочу сам! — и Хосок вскакивает, топая левой ногой, которая оказывается обутой, случайно по большому пальцу Мина, — Правда, я же не пятилетний ребёнок. — Логично, — нет, совсем не логично. Сейчас Юнги не мог говорить точно, что заводится в голове его парня и как на это можно будет среагировать, не причиняя вреда ему, себе и окружающим, — Но давай тогда найдём компромисс, — он упирается руками в колени Хосока, который снова сел на мягкий пуфик, склоняя голову, — Такси. Это хорошая идея. — Это то же самое, что ты предлагал в первый раз, — яростно шипит тот, пока Юнги расстёгивает куртку до пупка. — Ты сейчас вспотеешь и заболеешь, так что не истери. — Я правда в состоянии доехать на метро до больницы, куда ездил в течение трёх последних лет на постоянной основе, солнце. Ничего не случится. Тем более свежий воздух так полезен мне и нашему ребёнку, что у меня сводит живот от предвкушения. Говорю как врач. — Просто хочу, чтобы ты поехал на машине с подогревом твоей чудесной задницы, а не в набитом вагоне. Это единственное, что я прошу. Хосок смотрит на него маленькой улыбкой, которая действует на него сильнее, чем даже та самая широченная до ушей, заставляя подумать. Постоянная опека тоже надоедает и это непросто каждый день терпеть. Юнги всегда относится к парню как к самому дорогому сокровищу, но сейчас эта опека, наверное, переходит границу и чувствуется скорее всего оковами, чем заботой. — Ладно, — Хосок улыбается так широко, что невозможно не смотреть, и Юнги наверняка ошибся, потому что каждая из его улыбок так прекрасна, что невозможно объяснить словами. Он помогает обуть второй кроссовок, а после застёгивает куртку и натягивает шапку на голову, отчего наэлектризованные волосы мило топорщатся, — Но проверь, что телефон заряжен и не забудь взять с собой таблетки на всякий случай, хорошо? — Я знаю. Всё будет хорошо. Юнги кивает, пока Чон наклоняет голову, хватая губами губы напротив, чтобы просто невесомо чмокнуть. Мин недоволен этим, поэтому оставляет в поцелуях нос, щёки и лоб, в общем всё лицо. — Дуй, пока я не передумал. Давай, — Хосок светится, если так можно сказать. Да, он неуклюже выходит за пределы квартиры, ещё раз бросив на прощание радостный взгляд, — Я люблю тебя. Возвращайся поскорее. — Я обожаю тебя ещё больше, хён-и. Хосок уходит теперь точно, перед этим чмокнув в последний раз Юнги в губы. Сам же Мин остаётся непривычно один, уже невероятно скучая.

***

Хосок чувствует себя живым, и ощущает как грудь наполняется такими эмоциями, когда он еле успевает забежать, если можно так сказать, в тот самый вагон с раскрасневшимися щеками и спадающей на бок шапкой. Он не ощущал этого так давно, а в метро не ездил ещё больше. Что на удивление не странно и никогда не меняется это полный вагон. Когда он ещё не привык к такому, то думал, что всё зло мира обрушивается на него, особенно когда торопится. Но как-то привык, в этом вагоне всегда будь то час-пик или наоборот, всегда народа будто мёдом наманили. Ему хорошо, когда кто-то начинает кричать друг на друга, хотя раньше это раздражало, потому что в голове путалось всё. Если Хосоку из прошлого сказать, что он будет в диком восторге от поездки в метро, притом отказавшись поехать на такси, он плюнет тому человеку в лицо, а после поплачет. мой юни всё хорошо? нормально добрался? Хосок улыбается, но очень, можно сказать, секретно, только своему телефону, пряча улыбку за шарфом, будто Юнги его может заметить, собирается ответить, когда чувствует небольшой толчок в ногу. На уровне его глаз нет никого, поэтому он опускает голову ниже, пока не упирается взглядом в ребёнка, лет семи с хмурым, но чудесным лицом, на котором маленькая улыбка, еле видная, но слишком открытая, чтобы увидеть отсутствие переднего зуба; в ярких перчатках и вообще его можно посчитать олицетворением радуги, потому что на его одежде собрание всех возможных ярких цветов. — Присаживайтесь, дяденька, — он говорит немного шепеляво, но абсолютно понятно. У Хосока перехватывает дыхание. Ему уступает место ребёнок, это немыслимо и невыносимо неудобно, — Вы выглядите добрым, — повторяет мальчик, и Хосок в силу своей мягкотелости и смущения садится, когда тот буквально тянет его за штанину к сиденью, — Тем более папа говорит, что старшим нужно уступать места в общественном транспорте, — Хосок кивает. Верно, папа тоже учил его такому, он помнит, но Хосок не считает себя настолько старым. Ему кажется, что все смотрят только на него. Он докатился до того, что отобрал у ребёнка его место, — Тем более у вас такой милый животик. Мой отец говорит, что хорошим людям особенно с животиком нужно уступить место. Хосок кивает то ли себе, то ли мальчику, не зная, что сказать. К его удивлению никто на них не смотрит, но его горящие щёки не уходят. — Ты такой вежливый, спасибо, — мальчик кивает, и Чон хочет попросить хоть чуточку той же уверенности как у этого ребёнка. — Моя остановка. До свидания, дяденька. Хосок лишь кивает, прислоняясь головой к поручню.

***

Хосок проходит к стойке регистратуры, улыбаясь знакомым врачам. У него что-то наподобие двухнедельного отпуска, с которого он не планирует возвращаться в ближайшие десять месяцев так точно. Мимо него так тягуче течёт жизнь, что он улавливает знакомую фигуру только подходя ближе к ординаторской. — Хён? — Чёрт возьми! — подпрыгивая, кричит Сокджин, чуть ли не спотыкаясь о ровный пол, — Ты где пропадал, а? Он подходит близко, обнимает, отчего Хосоку дышать нечем, потому что на нём большая тёплая куртка, такая же как и на друге, а ещё впридачу тёплые объятья, слишком тёплые. — Мне уступили место в метро. Это ужасно, хён! — Все беременные красивые парни с этим сталкиваются. Правда интересно, почему я не надавал Юнги по шее из-за того, что ты катаешься на метро, пока его тачка пылится? — он с удивлением поднимает взгляд куда-то наверх, к потолку, и вешает свою куртку на вешалку в небольшой шкафчик, — У меня соблазнительная идея расцарапать его корыто. Теперь точно на него попадём, не прогадаем. — Нет, это я так захотел. Мне тяжело от такой заботы. Тяжело от всей опеки. Неужели у тебя не было такого? — М? Нет? — Джин смеётся ярко, что, кажется, вся больница слышит, — Это же чудесно, когда перед тобой прыгают как перед египетским божеством и обмахивают веером из пальмовых листов. Мне нравится. Если с первым кровопийцем мне хотелось как-то удержать своё право на самостоятельное существование и проявить совесть, то со вторым так не получилось. Намджун прыгал как кузнечик, — Хосок вздыхает. Сокджин понимает, но плохо, потому что Чон всегда был особенным и другим. Слишком надеятся на себя, — Теперь ты не один. Нормально, что о тебе так заботятся, — они садятся рядом, прислонившись друг к другу головами, думая о чём-то своём, — Представь, после родов будешь прыгать ты. — Хён, надеюсь, но, кажется, Юнги это не понравится. — Точно, но советовал бы позвонить твоему благоверному, потому что он сотряс мне мой телефон и уже собирался разыскивать тебя с собаками и дронами. Хосок достаёт телефон, чтобы быстро набрать знакомый телефон, который постоянно на первом месте в телефонной книге, прижимается к спинке дивана, легко выдыхая. — Хосок, детка, где ты? Тебя нашёл Джин? С тобой всё в порядке? — Да, отлично. Прости за то, что заставил волноваться. — Всё хорошо, если ты в порядке. В порядке же? — Юнги вздыхает облегчённо. Из динамика слышится шарканье ног, значит волновался. Бездумное хождение по квартире равняется проявлением нервов. — Да. — Отлично. Значит я жду тебя. Имею в виду, скоро приеду и заберу тебя, потому что приключений хватит на сегодня, моя лягушка-путешественница. — Хорошо, — старший хён корчит лицо полное недовольства и выходит из ординаторской под своё же сюсюканье, — Хён? — в ответ звучит немногозначительное мычение, — Мы скоро станем родителями. — Правда? Спасибо, что хоть сообщил! — Нет, я серьёзно. Просто, — на часах стрелка будто замирает, потому что слова в голове не складываются во что-то нужное именно сейчас, — Чувствую сейчас это так чётко. — Я понимаю, Сок-а. Мне это тоже всё ново, поэтому ты под моей надёжной непробиваемой стальной защитой, ладно? — Хосок смеётся в трубку громко, когда Сокджин приносит с собой два стаканчика: один с кофе, второй с зелёным чаем, — И ты знаешь, но я очень тебя люблю. — Юни, — он кутается в свитер, прикрывая рот рукой и прижимаясь ближе к микрофону почти вплотную губами, будто боясь делиться этими словами с миром, — Я тоже тебя люблю, очень сильно. — Ва! Всё, закончили! Ко мне приехал друг, вы успеете налюбоваться, нацеловаться оставшиеся двадцать три часа в сутках, если Юнги уже не прикатил к больнице. — Пока, хён. Люблю. — Люблю так сильно, что невозможно представить, детка, — Хосок смеётся, отхлёбывая чай, — Я приеду за тобой через час.