Black and white

Ночной воздух наполняется звуком скрежета шин нескольких байков. Рёв мотора рассекает спящие улицы огромного Токио, пока Коко, обеими руками вцепившись в Инуи, проносится через кварталы. Их байк искрит фарами позади всей толпы. Впереди восседает Манджиро — его растрёпанные волосы развеваются на ветру, он часто подрезает редко проезжающие автомобили, не обращая внимания на сигналы. Казалось, все особенности его сложного характера отображаются в езде на мотоцикле. Впрочем, не то чтобы Майки это скрывал. Коко почему-то с первой минуты их встречи был убеждён, что Манджиро вообще не волнует мнение окружающих. Инуи чуть притормаживает, позволяя толпе отдалиться, и, отсалютовав Майки коротким кивком, заворачивает в другую сторону. Коко в недоумении оглядывается, однако все вопросы в его голове рассыпаются, стоит ему завидеть огромное возвышающееся вдалеке колесо обозрения. Заброшенный старый парк уже не мерцает бесчисленными огнями, в нём никогда не будет играть прежний уличный оркестр или шум работающих вагонеток с американских горок. Тихое, забытое всеми место, закрытое несколько лет назад по неизвестной причине. Мотоцикл останавливается у забора, фары моментально потухают, и Коко прислушивается, надеясь избежать столкновения с охраной. Полагаться на Инуи полностью тоже не стоит, хотя, Коко признает, что с ним было бы гораздо спокойнее, ввяжись они в передрягу. — Куда мы пришли? — перелезая через забор, Хаджиме ухватывается за протянутую руку Сейшу. — Не задавай глупых вопросов, ответы на которые и так знаешь. Сейшу и Хаджиме незаметно проскакивают через старые аттракционы, минуют ржавую карусель и останавливаются у огромной сцены, где среди голых стен и жёсткого металлического каркаса одиноко пылится рояль. Хаджиме ступает ближе к сцене, чтобы разглядеть инструмент. Музыка — абсолютно не его стихия, но Коко искренне восхищён способностями пианистов, их дар и бренчание клавиш вызывают в Коконое бурю непередаваемых эмоций. Возможно, Хаджиме и сам был не прочь обучиться чему-то подобному, только его прагматизм и одержимость желанием заработать мешают реализации любой другой мечты. Снимая старую крышку, Коко закашливается от слоя пыли, но, к своему удивлению, обнаруживает работающие клавиши. Белые полоски издают характерный звук, когда Коко осторожно нажимает на «соль». Заглядевшись на инструмент, Коко совсем не замечает Инуи, с интересом наблюдающим за всем этим представлением. Сейшу усаживается на импровизированный стул из коробок, разминая пальцы, тут же берет первый аккорд. У Коко замирает сердце, пока ноющие и трогающие душу звуки нот разливаются в ночном воздухе. — Ты умеешь играть? — Хаджиме крайне удивлен такому неожиданному повороту. На его восклицание Сейшу отвечает мелодичным бренчанием клавиш. Музыка начинает литься из его пальцев, перебирая струны души Хаджиме своими оборотами и всплесками. Сейшу утопает в потоке нежной и загадочной мелодии, драматичность которой нарастает с каждой секундой. Коко с замиранием сердца усаживается около ножки старого инструмента, не заботясь о перепачканной кофте и брюках. Его глаза устремлены на мелодию, льющуюся из пальцев Инуи громкими волнами. Концерт самых талантливых композиторов, казалось, не способен произвести такое яркое впечатление на Хаджиме, как эта льющаяся мелодия. Инуи делает лёгкие движения, плавно, едва заметно покачиваясь в такт. Его пальцы будто вовсе не касаются клавиш, будто мелодия берётся из воздуха, льётся прямо из сердца юноши со шрамом на лице. Звук замолкает. Коко не знает, как найти подходящие слова, чтобы передать несокрушимую бурю в его груди. Отрывистые, короткие хлопки раздаются спустя недолгую минуту тишины. Аплодисменты самого важного и единственного слушателя отдаются эхом по стенам заброшенного парка. — Я…Боже, Инупи, ты сумасшедший… То есть я не это имел в виду…ну, ты понимаешь, я никогда не слышал, чтобы кто-то так красиво играл в живую, и…у тебя так хорошо получается! — Хаджиме чрезвычайно трудно подобрать нужную фразу, он не особо красноречив. Сейшу удивлённо глядит на парня, не перестающего усердно хлопать. Инуи не ожидал похвалы, никогда не получал что-то достойное, кроме критики отца и учителей, упорно бьющих по рукам. Сейшу искоренил свою любовь к прекрасному инструменту, но в глубине души он хранит эту глубокую привязанность к фортепиано и прекрасной мелодии. Слова Коко не прекращались: — С ума сойти, я даже не знаю, что говорить! — Хаджиме расхаживает из стороны в сторону, его руки оглаживают крышку инструмента, — Это так прекрасно, я никогда не научусь играть, но… — Глупости. Между парнями повисает пауза. — Что, прости? — Глупости, говорю. Кто тебе сказал такую дурость, что ты не сможешь научиться? — Инуи удивлённо вскидывает бровь. — В смысле, я не это имел в виду… Как бы объяснить, мне кажется, музыка — это совсем не мое, но я… — Так восхищен, что даже немного завидую? Коко ошарашено-смущенно кивает. Инуи, не говоря ни слова, подводит Хаджиме к импровизированному стулу, усаживая парня ближе к инструменту. Изначально Сейшу пробует указывать ему, чтобы тот следил за движениями рук. У него неплохо получается, но мелодия не складывается — Хаджиме промахивается меж нужных клавиш. Вздохнув, Инуи хватает Коко за руку, пододвигая ближе к себе. — Что ты… — Так будет быстрее и понятнее, тем более, научишься правильно держать спину, а то сутулишься. Коко смущенно оглядывает инструмент, пока вдруг не оказывается на коленях у Сейшу. Он проклинает свои щеки, которые моментально покрываются румянцем. Коко с трепетом чувствует каждое движение тела Сейшу, и ощущает, как тот с нежностью и легкой строгостью кладет свои руки поверх пальцев Хаджиме. Надавливая на нужную клавишу, он задаёт темп мелодии. Их тела неприлично близко. Коко чувствует тепло, исходящее от каждого движения Сейшу. Может чувствовать запах его одеколона и то, с какой силой и лёгкостью он управляет его руками. Клавиши вереницей продавливаются под действиями Хаджиме и Инуи, и этот темп, эта музыка врезается в самую душу, в самое сердце обоих пианистов. Кажется, будто весь мир замирает, растворяется в этой мелодии. Ноты вырезают на сердце Хаджиме то, что называется память, а резкая смена темпа и октавы заставляет что-то внутри перевернуться. Дух захватывает от каждого аккорда, и Коко чувствует ту уверенность, с которой обычно играет Инуи. Словно он сливается с Сейшу воедино, и в этот момент, когда мелодия заполняет их души, оба ощущают неразрывную связь, сплетающую их намертво. Звуки инструмента затихают. Последний аккорд Инуи проигрывает особой силой: прижимаясь к Хаджиме, он отрывисто выдыхает в спину, тяжело опуская руки и упираясь лбом в чужие лопатки. — А говорил, что не умеешь играть. Коко усмехается наваливаясь всей спиной на сидящего Сейшу. Тот, растерявшись в пространстве, потеряв равновесие, валится вниз, утягивая Хаджиме за собой. Они сваливаются в провал между сценой и кулисами, скрываясь под полом центра всего импровизированного амфитеатра. Скорее всего, в этом месте когда-то была лестница, но сейчас здесь красовалась дыра, в которую Сейшу успешно провалился. Не один. — Как чисто, — Коко иронично отряхивается от грязи и пыли, замечая под собой гравий и несколько осколков стекла. — Отличное место для ночёвки, располагайся. Коко в шутку стукает Сейшу кулаком в плечо, пока тот, в столь тесном пространстве, пытается увернуться. Они почти затевают драку, когда вдали раздаются голоса охраны. Инуи в испуге хватает Коко за шкирку, и, словно кота, притягивает к земле, сам наклоняясь вниз. Они сидят за перегородкой, в тени, их не видно, и рука Сейшу плотно прижата к изумленному лицу Хаджиме. Их тела прижимаются друг к другу, Коко слышит, как бьется сердце Сейшу, чувствует каждый вдох, каждый выход. Большие руки крепко сжимают его рот, и Хаджиме боится лишний раз пошевелиться. Все-таки, это частная территория, а они вторглись незаконно: один байкер утащил с собой несовершеннолетнего. Голоса постепенно стихают, ещё несколько шагов раздаются около сцены, но их обладатель тут же спрыгивает, что-то сообщая по рации. Скорее всего, они нашли открытую крышку рояля, а значит, будут патрулировать парк ещё не один час. Осознав всю абсурдность своего положения, Хаджиме картинно закатывает глаза, окончательно уваливаясь сверху на Инуи. Тот лежит на земле, придерживая на своей груди голову Хаджиме. Тот чуть приподнимается, желая уловить на лице Сейшу испуг, хоть малейшую эмоцию. Глаза Инуи спокойны, в них совсем не читается паника. Кажется, этот парень вообще никогда не волнуется, в отличие от Коко. Хаджиме невольно ловит себя на мысли, что эта непоколебимость дарит уверенность в том, что всё обязательно будет хорошо. Рука Инуи вновь ласково укладывает голову Хаджиме к себе на грудь, и тот чувствует, как его щеки вновь моментально краснеют. Пальцы Сейшу перебирают чёрные локоны, накручивают их на пальцы, пока вдалеке раздаётся звук шагов шастающих туда-сюда охранников. Они отделены, спрятаны от всего мира, и Коко совсем не волнует, что их могут поймать. Он так близко к Инуи, так близко к его сердцу, а пальцы Сейшу касаются его волос, невинно играясь с черными кольцами. В груди происходит буря эмоций, и Коко даже не боится, что Сейшу уловит этот быстрый стук его сердца. — Не волнуйся ты так, — шёпотом произносит Сейшу, взлохмачивая чёрные пряди Хаджиме рукой, заставляя Коко смутиться ещё больше. Кажется, стук Инуи всё же уловил, — не найдут. — Обещаешь? — Обещаю. Сырая земля и холод ночи вызывает неприятные чувства. В любой другой момент Коко бы ощутил горькую и обжигающую грудь тревогу, однако с Инуи у парня пропадал любой страх. Хаджиме никогда ранее не стремился найти защиту в ком-либо, кроме собственной персоны. Полагался только на свою интуицию и способности, однако Сейшу… Сейшу вообще ломал все его раннее представление о мире. Беспощадно вторгаясь в его скучную жизнь, он, словно огненный смерч, сносил старые предрассудки и вносил свои порядки. Иногда Коко был уверен, что рано или поздно они начнут непроизвольно перенимать жесты и мимику друг друга, но пока что до этого не дошло. Коко чувствует, как руки Инуи крепче обхватывают его талию. Повернув голову в сторону Сейшу, Хаджиме все еще пытается понять, что чувствует парень на самом деле. — Ты боишься? — С чего это ты взял? — У тебя все на лице написано. Инуи только усмехнулся. Возможно, страх — не его удел, но вот какое-то неосязаемое волнение Коко всё же улавливал, однако вдруг осознал, почему именно Сейшу не желает уводить разговор в сторону своих переживаний. То, с каким трудом ему далось рассказать о сестре, и сколько переживаний и страданий ещё накоплено в его душе, Коко только мог предполагать. Его желание сблизиться только росло, и, почему-то даже лежа здесь, в заброшенном парке, на голой земле, прячась от охраны, он чувствовал неразрывную связь. Будто прижимаясь к его груди, Коко мог разделять с ним любое чувство, любую эмоцию. Это то, что делало Инуи таким особенным. Это та причина, по которой Хаджиме влюбился впервые за всю свою жизнь. Крепко, по-настоящему, ощущая в груди чистое и невинное разгорающееся чувство к парню, который готов прятаться с ним под сценой, на которой они вместе исполняли какую-то симфонию. — Что это была за мелодия? — шепотом интересуется Хаджиме. — 11 соната Моцарта.

***

Топот охраны прекратился, фонари погасли, оставался только раскрытый рояль, раздающийся из-под него редкий шепот и заливистый, сдавленный смех. Коко не может угомониться, пока Инуи продолжает строго посматривать на друга, изредка оставляя пару щелбанов на лбу. — Сколько тебе лет, чтобы смеяться над такими шутками? — А тебе сколько лет, чтобы так шутить? Может быть, мы всё же одногодки? Инуи больно стукает Коко по лбу за такое унижение. — Мне двадцать два, а тебе вот еще под столом ходить да песок жевать, — Инуи вновь попытался закрыть рот Коко рукой, но тот, словно змей, вертелся в руках Сейшу, не давая себя в обиду и не желая прощаться со своей свободой, — у тебя шило в одном месте? Коко почему-то выносит с каждого слова его серьёзного взрослого друга. В какой-то момент Хаджиме вообще теряет страх, называя Инуи недостаточно взрослым и состоятельным человеком, чтобы тот учил его жизни. — Мелкое говно, кто тебе разрешал вылезать из укрытия? Боже, Коко, тебе что, пять? Паника улеглась, и Коко выскочил на сцену, театрально изображая испуг, завидев недовольное лицо Инуи. Он был похож на разбуженного из спячки зверя, с листьями в волосах, и от такого сравнения Коко вновь залился звенящим хохотом. — Господи, на что ты мне послал такое… Коко по-настоящему завизжал, когда Сейшу начал стремительно приближаться. Не успев удрать, Хаджиме попался в крепкие объятия, которые какое-то время сопровождались убийственной щекоткой — запрещенный прием, который Коко не разрешает применять никому. Кроме Сейшу. Инуи, устав от бесконечных криков и подколов Хаджиме, решает взять дело в свои руки. В прямом смысле этого слова. Сейшу покрепче сжимает ноги Коко, приподнимаясь, перекидывая Хаджиме через плечо. Коко легче, чем следовало ожидать, а еще он почти не сопротивляется, потому что, скорее всего, просто в шоке от происходящего. Тем не менее им обоим чересчур весело. — Коко, я тебя не узнаю, где твоя сдержанность? — Иди в жопу, Инупи, ты иногда специально будто включаешь душнилу, честное слово! — неугомонный говор продолжался, пока Коко не понял, что говорить вниз головой не особо удобно. Но в его редких усмешках все еще скользила детская, чистая и наивная радость, какой Инуи не слышал почти ни от кого. Было в Коко что-то особенное, и Инуи, как бы не старался отогнать лишние и неуместные мысли, всё равно постепенно мирился со странным теплом в груди, расцветающим в присутствии Хаджиме. Тяжелая ноша была сброшена около байка, и Коко обиженно взглянул на Инуи, задрав голову вверх, однако тут же его внимание отвлекло что-то выше головы Сейшу, и чёрная смоль глаз заблестела красотой ночи. Инуи заметил подозрительную завороженность друга и моментально обернулся в сторону, куда уставился Коко. Звёзды. Бескрайнее и безоблачное небо над их головами освещало заброшенный парк. Синева была усыпана мелкими вкраплениями, загадочно и холодно поблескивающими на расстоянии миллионов световых лет. Коко чувствует, как теряет дар речи от увиденного. Никогда прежде ему не удавалось так отчётливо разглядеть звездный пояс, и внутри от количества усыпанных молочных огоньков у него все сжималось. Свобода, исходящая от ночного неба, давила на сердце. Инуи чувствовал, будто уже видел подобное, но каждый раз в груди что-то замирало, а затем срывалось от взгляда на небольшую часть бесконечного холодного космоса. Глаза Сейшу озарены ночным блеском звёздного пояса, и он случайно оступается, теряясь перед величием темно-синего неба. Коко подхватывает его, и они стоят в полной тишине, возле мотоцикла, переводя взгляды на россыпь огней и на звезды в глазах друг друга. В их душах расцветает что-то необъяснимо яркое. Они снова слишком близко, но эта близость кажется им за последние несколько часов чем-то, что стало неотъемлемой частью их взаимоотношений. Коко не убирает руку с плеча Инуи, и тот, в свою очередь, не спешит отстраняться. Они читают в глазах друг друга космос, и в такой момент эти взгляды говорят больше всяких слов. Хаджиме чувствует, что его тайные чувства вот-вот раскроют, или, возможно, уже раскрыли, но почему-то ему не стыдно: ни перед звездами, ни перед Сейшу. Однако Хаджиме отводит взгляд на синеву ночного неба, пока не будучи достаточно уверен в желании так открыто рассказать о заветной тайне. — Звезда упала… — шёпотом, боясь нарушить тишину, произносит Коко. — Загадал. Коко, минуту не понимая, о чем идет речь, вдруг вспоминает: в такие моменты нужно загадывать самое сокровенное желание! — Загадал. Хаджиме сам не уверен в точности формулировки желания. Да и какая разница звездам? Для них всё уже давно предопределено, и это небо знает куда больше, чем Коко, стоящий под ним, держа Инуи за плечо и желая остаться здесь навсегда рядом с Сейшу. — Почти утро, ты не проголодался? Мы можем снова заехать в раменную и… — Инупи, я не хочу никуда уходить. Сейшу непонимающе уставился на брюнета. Коко стоял, скрестив руки на груди, неловко потирая носком кроссовка землю. Съёжившись, стараясь спрятать руки в рукава черной кофты, Хаджиме изредка смотрел на друга. — Ты замерз? — Нет, я просто не хочу никуда, здесь так хорошо… — Ты замерз, и не хочешь уезжать? — А ты? Инуи тяжело вздыхает. Иногда он просто теряется от слов парня, желая его пришибить за такую детскую наивность и привычку говорить загадками. Сейшу снимает белый бомпер, оставаясь в одной футболке, накидывая одежду на Коко. Ему не страшно, ведь он в любой момент может взять выходной, в отличие от Коко, с его странным забитым графиком. Хаджиме смотрит на Инуи непонимающим взглядом, полным смущения, смешанного с тихим восторгом. — А я не хочу, чтобы ты заболел. — Инупи… Ты правда сумасшедший! Ты ведь сам замерзнешь, мне все равно скоро домой и… — Домой? — Инуи недоверчиво смотрит на часы, переводя обеспокоенный взгляд на парня. — Почти четыре, да и мне завтра на учебу. Скоро семестровые, я вообще не особо готовлюсь, но… Эй! Что за взгляд? Теперь Сейшу стоял, пряча руки в карманы светлых брюк и смотрел на Коко, как на последнего идиота. — Завтра воскресенье, дебил. Между ними повисает недолгая пауза, после которой Коко накидывается на Инуи с кулаками, вновь разводя драку на ровном месте. Их бои вызывают больше смеха, чем боли, а несокрушимые удары заканчиваются щекоткой Коко, остающемся всегда в минусе. Казалось, что он никогда не сумеет переиграть Сейшу в этой схватке. Бескрайнее небо, отсвечивая предрассветной синевой, наблюдало за двумя силуэтами, сливающимися в черно-белое пятно.