ghostly living

      В бессознательной попытке нащупать рядом с собой хоть какую-то опору и ухватиться за неё, Рэки развёл руки в стороны, чуть махая ими, качаясь, пытаясь удержать равновесие.       Нельзя свалиться раньше времени.       Но рядом не было ничего, за что можно было бы взяться. Собственно, именно поэтому Кян и выбрал это место. Не давал себе возможности передумать. Отрубал все пути к отступлению.       Позади валялся потрёпанный многочисленными трюками скейтборд. Ноги непроизвольно и предательски дрожали. Кажется, они даже во время гонок так сильно не тряслись. Гладкая поверхность бетонного ограждения шириною в фут словно внезапно льдом покрылась — настолько скользкой она ощущалась. Конечно, никакого льда в середине июля и быть не могло, тем более на Окинаве. Но это не отменяло того факта, что Рэки приходилось прикладывать достаточно много усилий для того, чтобы не навернуться и не упасть вниз.       Потихоньку, дюйм за дюймом, он разгибал согнутые колени и выпрямлялся, постепенно вставая. Чем более стоячее положение он принимал, тем дальше казалась земля и тем сильнее дрожь перекидывалась на другие части тела, пока полностью не завладела им, словно быстро и неумолимо распространяющийся вирус.       Рэки сделал глубокий вдох и такой же глубокий выдох, шумно, через рот, а затем ещё несколько раз повторил это дыхательное упражнение. Кажется, полегчало. Дрожь во всём теле чуть стихла, позволяя полностью выпрямиться. Сердце гулко стучало в груди, его учащённый ритм отдавался в ушах.       Рэки неотрывно глядел себе под ноги, не смея даже моргнуть. Там, внизу, не было ничего, кроме покрытия из серого асфальта. Он был чистый, недавно подметённый — будет жалко его пачкать. И Рэки взирал на эту непримечательную, унылую серость с крыши своей «любимой» старшей школы, с высоты трёх её этажей. Настолько пристально вглядывался, что аж голова закружилась. Кян пошатнулся, чуть не теряя равновесие и едва не падая вниз, но вовремя напрягся всем телом, взмахнул руками, ища баланса, и чудом удержался на месте. С губ сорвался рваный, судорожный вздох. Сердце забилось пуще прежнего. Это было близко.       Парень аккуратно расставил ноги чуть шире, опираясь полной поверхностью стопы на ограждение и цепляясь кончиками пальцев ног в кедах за его края. Вниз посыпались маленькие каменные крошки. Рэки сглотнул. Только благодаря его отменному чувству равновесия истинного скейтера он ещё умудрялся держаться на ногах.       Что там советуют людям, которые боятся высоты, перед тем, как прокатиться на каком-нибудь аттракционе категории «экстрим» в парке развлечений? «Не смотри вниз — смотри вперёд и получай удовольствие!». Что ж. Рэки решил попробовать. Хуже от этого точно не будет. Удовольствие он в итоге всё равно вряд ли получит, но вот унять постепенно накатывавшую панику и взять под контроль страх, чтобы в последний раз насладиться миром, было бы неплохо.       Лёгкий тёплый ветер дул в лицо, развевая огненно-рыжие волосы юноши и едва поддевая чёрный распахнутый пиджак его школьной формы. Хорошо хоть не в спину и не сильно, иначе совершить задуманное пришлось бы гораздо раньше. Но Рэки ещё не готов.       Кян неимоверным усилием воли заставил себя оторвать взгляд от земли и посмотреть прямо перед собой. На мгновение колени дрогнули: страшно было чувствовать, но не видеть под собой твёрдой поверхности. Однако уже через мгновение Рэки набрал полную грудь воздуха, а затем глубоко выдохнул, расслабляясь. Открывшийся с высоты вид был красив и действовал успокаивающе. Небо ясное, солнце едва ли входит в зенит — скоро полдень. Гул ветра, стрекот насекомых и щебет птиц складываются в одну гармоничную мелодию природы. Приятный цветочный аромат из пришкольного сада щекочет нюх. Впереди, прямо за школьными воротами, расположился частный жилой сектор, а ещё чуть поодаль за ним — офисный район с многоэтажками. Вон, слева, парк, в котором их часто заставляли сдавать бег на дистанцию по физкультуре. А справа — местный храм, который, впрочем, Кян никогда в жизни и не посещал. Было бы кому услышать его молитвы.       Открывшаяся панорама завораживала. Рэки почувствовал, как умиротворение разливается по всему телу. И даже высота его уже ни капли не пугала.       Да, правы были те советнички. Смотри не вниз — вперёд. Жаль, в реальности так нельзя было сделать. Не работало правило. Почему-то эти американские горки под названием Жизнь везли Кяна только в Ад. Наслаждаться поездкой как-то не получалось. Смотреть с надеждой вперёд, в будущее — тем более. Вот для него и остался один единственный путь — вниз. Буквально.       Солнце золотило верхушки деревьев, и Рэки позволил безмятежности этого летнего утра унести все печали и страхи прочь. Он всё для себя решил. Осталось лишь сделать шаг.       Кян закрывает глаза и улыбается. Мягко, умиротворённо, в кой-то раз счастливо. Знает, что скоро всё закончится. Дыхание полностью выравнивается, и даже дрожь прекращает содрогать юношеское тело. Рэки и сам не замечает, как начинает плакать. Он продолжает улыбаться, а слёзы льются из его глаз, блестя на солнце. Солёные и тёплые, они катятся по щекам, раздражая ещё свежие ссадины — снова у него всё лицо разбито. Тело тоже всё в синяках, царапинах, ушибах, — но что такое шрамы на теле по сравнению со шрамами на душе? Их нельзя увидеть. Их не залечить, не зашить, не заклеить пластырем. Не подуть на рану, чтобы быстрее зажило. Они болят, они кровоточат, они гноятся без должного лечения, без нужного лекарства — любви, заботы и внимания. Но Рэки никогда не был из тех, кто просит о помощи. Безнадёжный пациент.       Но всё нормально, думает Кян. Он не будет ковыряться в ранах. Он отпустит эту боль. Нет смысла за неё цепляться. И за жизнь тоже.       В этом мире Рэки нет места, влачить в нём пустое существование — всё равно что погружаться в болото, тянущее ко дну. Кян готов скинуть с себя оковы, и предчувствие долгожданной свободы воодушевляет его.       Сердце наполняется восторженным, почти детским трепетом. Сейчас он сделает шаг вперёд — самый маленький и самый решающий в его жизни. Но он не сорвётся вниз. Он полетит. Рэки блаженно улыбается, не открывая глаз. Кажется, он слышит шелест белоснежных крыльев за спиной. А значит, ему уже пора.       В детстве все мы мечтаем о том, чтобы научиться летать. Но Рэки чувствует себя единственным счастливчиком, которому эта способность действительно уготована судьбой. Хоть в чём-то в этой жизни ему повезло.       Там, куда бы он сейчас ни отправился, будь то забвение или новая жизнь, всяко будет лучше. Иначе просто быть не может: у него ничего не осталось, кроме этой веры.       И Рэки верит. Верит даже сейчас — нет, особенно сейчас.       Он поднимает одну ногу вверх, вытягивая её вперёд, будто шагая, словно не осознавая, что ступить там и некуда вовсе: перед ним — лишь пустота. Зависает на несколько долгих мгновений. Чувствует, как ветер легонько бьёт его в лицо, будто пытаясь отговорить, заставить спрыгнуть с перил назад, на твёрдую поверхность, в безопасность. Но Рэки игнорирует его. С трудом балансирует на второй ноге. Качнувшись, он скользит подошвой обуви по гладкому выступу ограждения. Наклоняется чуть вперёд — и позволяет гравитации утянуть себя вниз.       Но крылья так и не вырастают.       В классе 2-А идёт урок социологии. Как всегда скучный и нудный, поэтому большинство учеников занимается своими делами. Кто-то списывает домашку по другому предмету, кто-то переписывается в Лайне, а кто-то смотрит в окно, периодически подавляя зевки.       Как, например, светловолосая ученица с третьей парты крайнего ряда. Вот уже половину урока она лениво следит за тем, как в воздухе летают птицы, отсчитывая минуты до конца нудного урока.       Она почувствовала очередной приступ зевоты и уже поднесла ладонь к лицу, прикрывая ею рот, почти зажмурив глаза, в которых уже собиралась влага, как вдруг лившийся из окна солнечный свет прорезала большая тень. Прорезала — и тут же скрылась. Заняло это не больше секунды, но от неожиданности сонная особа мигом проснулась. Даже зевать перехотелось.       А затем из приоткрытого окна раздался глухой звук. Как будто что-то с силой ударили об асфальт.       Что-то упало с крыши, и это что-то было довольно большим. Размером с человека. Честно признаться, девушке даже показалось, что она успела разглядеть руки, ноги и вихры ярких рыжих волос.       Но ведь такого быть не могло. Не могло ведь, да? Ей наверняка показалось. Взремнула на уроке, с кем не бывает.       Судя по приглушённому ропоту, раздавшемуся за её спиной, одноклассники тоже это видели и теперь недоумённо перешёптывались. Даже учитель замолчал на середине предложения, застыв с учебником в руке, и тупо уставился в окно.       Значит, не показалось. Как одна из тех, кто ближе всего сидел к окну и кто видел произошедшее лучше остальных, девушка, не спрашивая разрешения, привстала с места на полусогнутых ногах. Желудок почему-то скрутило от непонятного чувства тревоги. Ученица сглотнула и медленно, будто нехотя, приподнялась повыше, выглядывая-таки через окно. Взгляд её тут же устремился вниз, к земле.       Через секунду девушка резко отпрянула назад, зажав рот рукой, да так сильно отшатнулась, что налетела спиной на свою парту. Та под её напором с противным скрипом сдвинулась с места. Девушка сжала её края побелевшими пальцами одной руки, а второй, трясущейся, указала в сторону окна. А затем с её губ сорвался истошный крик.       Все присутствующие, в том числе и учитель, тут же ринулись к окну, столпившись; учащиеся чуть ли не залезали на плечи своим товарищам, чтобы получше разглядеть, что же произошло.       А посмотреть было на что.       Внизу на асфальте лежало тело рыжеволосого юноши, одетого в форму их школы. Он не двигался. Половина лица разодрана, до мяса и костей, но даже это было не самым страшным: сама голова была неестественно приплюснута. Видимо, череп размозжило при ударе. Другие конечности тоже были словно немного сплющены; в некоторых местах выпирали смещённые кости. Можно было только гадать, какие повреждения увидят патологоанатомы при более тщательном осмотре. Ушибы, множественные сотрясения внутренних органов...       Из пробитой головы и груди парня сочилась кровь. Сначала она лужей стеклась вокруг бездыханного, изуродованного тела; затем расползлась в стороны паутиной из кровавых ручейков, оставляя тёмные разводы, впитывая грязь и пыль, окрашивая асфальт в багряно-красный цвет.

***

      Два с половиной месяца спустя.       Багряно-красного цвета кровь сочилась из губы Ланги, которого только что ударили по лицу. Вернее, сам удар-то пришёлся в скулу, но Хасегава в этот момент случайно прикусил губу. Теперь из небольшой ранки на чувствительной коже выступила кровь, и юноша одним быстрым движением слизнул её, едва не морщась от металлического привкуса. Он тяжело дышал, но напряжённого взгляда с противника не сводил.       Скуловая кость пульсировала болью, и у Ланги не было сомнений: там скоро появится сочный и уродливый синяк. Жалко, конечно. Но не то чтобы кому-то было дело до Хасегавы. Переживать за него никто не станет, а он сам за себя — и подавно.       Но он искренне не понимал, чем заслужил подобное отношение. Это что, подарок такой? Обряд посвящения? В этой школе всех новичков так встречают? Ланга, конечно, слышал, что устоявшиеся подростковые коллективы, где все уже знакомы и сдружились между собой, новеньких не особо жалуют. Но не до такой же степени.       Сейчас Хасегава был — в прямом и переносном смысле — зажат в угол мужского туалета. Его окружало трое качков — местные хулиганы. Те самые, что срывают дисциплину на уроках, вымогают у более слабых учеников деньги и избивают тех, кто посмеет проявить дерзость или неповиновение по отношению к ним. И последние два пункта довольно часто совмещались. Причём за «дерзость» они могли расценить что угодно, вплоть до личной необоснованной неприязни к тебе, да даже сам факт твоего существования.       У Ланги же была особая причина попасть под их прицел, её просто не могли проигнорировать. Всё просто: он был новеньким в этой школе. Согласно всем канонам буллинга, это было сродни клейму и действовало на задир, словно красная тряпка — на быка. Приглашение помучать.       На самом деле, в шайке их было вдвое больше — человек шесть, не меньше. И они умудрялись держать всю школу в страхе. Было ли это потому, что они запугивали жертв, заставляя их молчать, или просто ни разу не попадались на месте преступления, — Ланге было неизвестно. В любом случае, администрация школы, казалось, просто предпочитала закрывать на происходящее глаза за неимением весомых доказательств. Лишь изредка, по указке свыше, на классном часе учителя касались темы буллинга, но на этих профилактических беседах вся их помощь и заканчивалась.       Хасегава уже успел «познакомиться» с этими амбалами, впрочем, не по своей воле. Собственным лицом ощутил всю тяжесть их кулаков и попробовал на вкус каждый из их ботинков.       Ланга перевёлся в самом начале второго семестра, в сентябре, и чуть ли не с первого дня стал излюбленной грушей для битья. Вот уже второй месяц его периодически зажимали в укромных уголках, вымогая деньги, веселясь и играя с ним (читайте между строк — унижая); иногда даже домашку требовали, хоть и учились в другом классе. И всегда неизменно избивали его. Ничем другим их встречи не заканчивались, если только Хасегава не улучал подходящий момент для того, чтобы сбежать. Драться совсем не хотелось, да и юноша был не в форме для этого. Не мог потягаться с этими накачанными переростками.       Раньше Хасегава, возможно, и мог бы дать им отпор. Но с тех пор, как он забросил сноубординг, а вместе с ним и тренировки, тело его иссушилось. Он убавил в мышечной массе и общем весе; выносливость, сила и манёвренность заметно снизились; от былого атлета остались лишь кожа да кости, — результат тяжёлого стресса, вызванного смертью отца и переездом на новое место.       Но даже смена обстановки не способствовала тому, чтобы улучшить здоровье. Наоборот, Ланга увядал с каждым днём всё больше и больше. Наверное, единственная причина, по которой он ещё продолжал барахтаться в этом болоте жизни, заключалась в том, что парень боялся стать совсем как его мать. Та из кровати даже не вылезала. Она о себе позаботиться не могла, что уж говорить о семнадцатилетнем сыне. Хасегава очень не хотел повторить судьбу своей матери, не хотел становиться живым зомби, но, казалось, всё к этому и шло. Если только он не умрёт раньше. Что вполне могло случиться, и уже совсем скоро, если он сейчас же не найдёт способ улизнуть от задир.       Те плотной стеной окружили его, отрубая все пути к отступлению. Ланга нащупал ладонью стену позади себя и упёрся в её холодный кафель, ища опоры, чтобы удержаться на ногах. Отвратительный запах человеческих испражнений, смешанный со слишком сладким цветочным запахом мыла, ударил в нос, казалось, напрочь отбивая всё обоняние. У Хасегавы даже голова закружилась, и парень надеялся, что это от слишком резкого «душистого аромата» туалета, а не от удара.       Он тяжело дышал, а хулиганы разминали кулаки в предвкушении. Вот один из них вышагивает вперёд, и Ланга, даже проследив за каждым его движением, всё равно не успевает вовремя среагировать — кулак с силой бьёт его в живот. Из лёгких выбило весь воздух; Хасегава закашлялся, но не успел он прийти в себя, как тут же последовал ещё один удар — снова в голову. Юноша рухнул на колени, уперевшись ладонями в пол, судорожно глотая ртом воздух.       Перед глазами плыло, живот и голова болели. Ланга глотал скопившуюся во рту кровь и слюну, стоя на четвереньках, едва удерживая себя трясущимися руками. Он должен найти способ улизнуть. Отвлечь внимание и сбежать. Ни в коем случае нельзя валиться на пол без сил: эти полоумные горы мышц не гнушатся избивать и лежачих тоже. Но если он позволит это, если рухнет сейчас, то уже не встанет.       Хасегава незаметно, исподлобья наблюдает за противниками. Первый, тот, что ударил, противно гогочет, а оставшиеся два сделали шаг вперёд, явно намереваясь помочь своему товарищу добить блондина. Хасегава дышит, набирается сил, но понимает, что его зажимают в угол, и с каждой секундой у него всё меньше шансов убраться отсюда.       Лангу спасает чисто счастливая случайность. Дверь в туалет открывается, и по комнате эхом разносится незнакомый юношеский голос.       — Что здесь... — начинает было пришедший ученик, но озвучить вопрос до конца не успевает.       «Это мой шанс». Ланга делает ставку на то, что мучившие его бугаи отвлеклись на неожиданное появление парнишки, и из последних сил совершает рывок.       Одним резким движением он встаёт с колен и, отталкиваясь руками и носками стоп от пола, тут же кидается вперёд, проталкиваясь через громил, грубо отпихивая их в сторону. От слишком резкого старта из такого неудобного положения голова закружилась ещё больше, и только врождённое чувство координации бывшего сноубордиста спасло Хасегаву от того, чтобы не упасть и не удариться о дверь какой-нибудь из кабинок. Всё вокруг плыло, и Ланга чудом добрался до двери, больно ударяясь плечом о косяк, отталкивая удивлённого паренька, что только что, сам того не осознавая, очень выручил его. Времени извиняться и благодарить не было. Не дожидаясь, пока хулиганы опомнятся, Хасегава тут же ринулся прочь, быстрым шагом, потому что бежать было рискованно.       Парень уходил всё дальше и дальше, намеренно петлял по коридорам, чтобы его наверняка не нашли. Спустя несколько минут, убедившись, что погони нет, Ланга перешёл на спокойный шаг. Он не понял, в каком крыле оказался, — до сих пор не выучил планировку школы, — и теперь растерянно озирался по сторонам. К тому времени, как он найдёт свой этаж и кабинет, урок уже закончится. Ну и хрен с ним.       Левой, здоровой, рукой Хасегава потирает ушибленное о дверной косяк плечо правой руки, а уже ею держится за живот, который до сих пор периодически пульсировал болью. Он неспешно бредёт по коридорам, надеясь не наткнуться ни на кого из учителей.       Тут внезапно из-за угла выныривает юноша. Хасегава сначала замирает на месте, не зная, стоит ли ему развернуться назад, спрятаться где-нибудь или пройти мимо незнакомого парня. Тот даже не подал виду, что заметил Лангу, и просто молча продолжал идти ему навстречу.       Хасегава тоже потихоньку двинулся вперёд. Выглядел юноша вполне безобидно. С виду чуть ниже Ланги, среднего телосложения, немного худой, но в неплохой физической форме — это Хасегава определил взглядом опытного спортсмена, хоть и бывшего. В парне не было ничего устрашающего. Наоборот, он по какой-то причине вызывал у Ланги интерес. На долю секунды это даже встревожило юношу: давно его никто не интересовал. Что же такого в нём было? Наверное, всё дело в волосах, решил Хасегава. Да, точно, в них. Огненно-рыжие, они не могли не привлекать внимания, и юноша успокоился.       Но почему он не на уроке? Тоже прогуливает? Что ж, если рыжий сдаст его, то и Ланга мог ответить ему тем же. Блондин чуть расслабился. Им не было нужды доставлять друг другу проблем. Они просто молча пройдут мимо и разойдутся, как в море корабли, словно и не видели друг друга вовсе. С этой мыслью Хасегава чуть посмелее двинулся дальше.       Но всё же, когда до рыжего оставалось всего чуть-чуть, Ланга, наученный постоянными избиениями тому, что лучше всего притворяться невидимым, непроизвольно втянул голову в плечи, скрывая лицо за длинными волосами, упрямо игнорируя незнакомого парня, но искоса наблюдая за ним. Тот же, наоборот, шёл с самым беспечным видом. Глаза его были прикрыты, руки убраны в карманы, и Хасегава мог поклясться, что, проходя мимо, слышал, как рыжий свистел. Блондин даже на мгновение опешил и развернулся, смотря вслед странному пареньку. Его вообще ничего не беспокоит?       Он что, не боится привлечь внимание? Не боится, что его заметят? Учителя? Другие учащиеся? Ланга встряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли: не его это дело, — и продолжил свой путь.       Нет уж. Ему такая жизнь не светит. Лучше он и дальше будет одинокой тенью слоняться по коридорам — и не дай Бог кто-то обратит на него свой любопытный взор. Ничего хорошего за этим обычно не следует — парень по собственному опыту знал. Так что он предпочтёт и дальше слыть невидимкой. Призраком. Призраком в мире живых.